мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   

Новые публикации

26.10.12 | Андрей Коровин: "НАШ ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕК БУДЕТ БРОНЗОВЫМ"

Автор: Андрей Коровин

– Андрей Юрьевич, в Википедии написано, что вы – «один из немногих активных организаторов литературного процесса в Москве и других городах». Насколько это соответствует действительности?

– Википеди читать дальше...


29.09.2012 | Валерий Прокошин. «Ворованный воздух»

Автор: Елена Сафронова

Валерий Прокошин. «Ворованный воздух». — М., Арт Хаус медиа, Библиотека журнала «Современная поэзия», 2012

Три года назад, 17 февраля 2009 года, не стало Валерия Прокошина (1959-2009) — одного из с читать дальше...


Периодика

Современная поэзия, № 1, 1 января 2010

возврат в оглавление номера

Из книги «Китайский десант»

Андрей Поляков

. . .



       (***)

                    Холодно в космосе. Звёздные брошки блестят? Лучшие
                    кошки на крыши приводят котят. Вот, говорят, посмотрите
                    как светит луна – так же светите народам во все времена!
                    Хитрые кошки... Не так ли и людям поэт должен нести
                    свой кошачий, несолнечный свет? Что я сказал только что.
                    Что я только сказал? Сам не пойму – только вижу кошачьи
                    глаза. Вижу усы и хвосты, и святую луну... Лунные звери,
                    позвольте я вас обниму! Вас обниму и скажу, и немного
                    пойму: стану стихами светиться в кошачьем Крыму!



       Здесь начинается китайская поэма
               про то, что всё вокруг –
       китайская поэма,
               где читатель не знает,
               чья это как будто работа,
       только есть в этом –
               жёлтое,
       жёлтое что-то,

               ведь в Китае, бывает,
       болит от дождя голова,
       и в далёком за чаем
               вечернем Китае
               полюбовно болеют,
       играют
       в золотистые ласточек-дочек,
               в дорогие чаинок
       слова.

       А ты думал за чаем,
       что нет,
               не играют в слова?
               Уверяю тебя,
       что, конечно,
               читатель,
       играют! И глазами,
       как дочки и птицы,
               друг другу
       моргают,

       и негромко друг другу,
       как тёплые деньги,
       несут –
               в знак сияния будущих
       громких и ангельских труб –
               стихотворные слепки
       для губ.

        «Добрый вечер, –
               друг другу в стихах говорят, –
       нам не нужно домой
       на последний трамвай
               торопиться,
       если липа прилипла
       плакучего цвета к стеклу,
               если липнет чаинка
               к упавшей на блюдце реснице,

       если золотом чайная склеена чашка
       навек,
               если к мокрому дождику
       хилая ласточка снится,

               если вечер сегодня, а завтра –
       четверг:
       добрый вечер, а может, и ветер...»

       Говорят
               на китайском своём языке
        (на закрытом в словах сквозняке),
       словно птицы от боли поют
               головы вдалеке
       или мёд растворён в молоке –

       на холодном за чаем, но сладком стишке,
               непонятном, как ход муравья
       по руке,

       на звенящем китайском тебе языке
                (от печальной Тавриды тебе
       вдалеке),
       словно мёд в ледяном
       молоке.

               Ну, а русский –
       понятен язык,
       потому, что от мамы
               послушать ребёнком
       в шелестении розовых гласных
               слишком просто
       привык напрямик.
               Непонятно китайское слово.
       А славянское слово –
               понятно.

       И сегодня коснуться
       для мякоти столбиков пальцев
       приятно –

               в форме лиственной книги
               или чашки, а может:
               закладки в тетрадке –

       и сегодня потрогать занятно,
       то, в чём русские наши слова
       не умеют ждать связного праздника
               горьковато-которых стишков
        (или праздника якобы осени
       в лучшем ласточек месяца возрасте
       очень слабого, стало быть, августа),

               просто ждать не умеют они –
               та́к,
       как праздника желтоволосого,
       желтоглазого дворника солнышка
                (желтоватого солнца луны,
               отмыкавшего детские сны),
       ожидать
               горьковатого праздника
               в стороне шелестящих ветвей
        (желтоликого позднего узника
       тёплой осени августа месяца),
       ждать-пождать
               шелестящего праздника –
               на словах
       собираешься
       ты.

       То есть, ты –
       от плывущей листвы,
               от двоящихся
               сеток дождя
       ожидаешь, как ветка, его,
               а слова –
               не умеют его:
       от листвы и дождя не умеют,
       не умеют в тетради ждать праздного
               ни приюта,
       ни осени
       августа.

       Осень августа.
               Синева: желтком,
       белым – облако,
               жёлтым –
               листья тополя,
       белым –
               дом...
       Видишь?
               вот почему
       молодятся одними стихами
       водянистые
       ласковых
               где-нибудь дочек
               и желтеющих строчек
       слова,

               значит, вот почему
       молодые стихами слова
       для тебя: в голове –
               голова,
               где слова –
               дорогая дождями,
непослушная Богу всегда
       молодая пастушка-вода:
               она, конечно, дура, но у неё хорошая фигура
        (в двойном течении
               ленивицы-реки,
       подсвеченном то облаком,
               то рощей),
       а стишки для тебя –
               ерунда в голове,
               а затем –
       господа,
               господа!

       И поэтому всё
               для тебя это как бы волнует,
       словно скачут монголы
               пыльным домом дымящих,
               драгоценных степями копыт
       на огромном, как ханское знамя,
               постаревшем стихами
       не от нашего Бога, востоке...
       И поэтому всё
               для тебя это всё удивляет,
       удивляет. Волнует.
       Тревожит. Пугает.
       Тебя. И вообще,
               вот они –

       СТИХИ,

       которые качаются в словах,
       на рисовых ресницах
               сходят в сон,
       тают у тебя на плечах,
               путаются в бороде,
       часто капают плавные
       с кончиков пальцев... А ты,
       вместо того чтобы рассердиться
               и в словах,
       как в холодной шипучей воде,
       замолчать
                (как в воздушной воде-газировке
               христиански античная рыба),

       хочешь выбрать
               не все и немного
       не из самых счастливых,
               не из самых прозрачных
               стишков,
       и надуть, как воздушные шарики,
       эти слабо, неясно и нежно –
       нет, не волны уже,
               а стишки!

       хочешь правильно выбрать губами
                (и своими губами, и дочек:
       не ногами –
       всего лишь губами,
               потемневших в болезнях простуд
               из-за лёгкой короткой одежды),
       хочешь выбрать одними губами
       ты размытого типа стишки,
               их наполнить дыханьем
               тепла своего головы
       и надуть, как воздушные шарики,
       чтоб ступнями пойти в темноте
               до угла наугад прогуляться,

       как ребёнком из дома гулял
        (а позднее – стишки сочинял),

       по вечерней и маленькой улице,
               пересыпанной листьями
               жёлтыми, красными,
       иногда –
               шоколадными,
       а то и почти –
               зелёными,
       переложенной листьями улице:
       ты по ней, ты один
               со стишками,
               ты, как ветка,
       шумишь в темноту.

       Это ты в основной темноте,
       вместо того,
               чтобы убийцей разозлиться
       и своими словами
               в стихах,
       как в дырявой шипучей воде,
               перекошенным ртом замолчать,
       как в дождя жестяной газировке,
       как в полуночным холодом севера
               серебристо блестящей воде,

       похожей на плоское лезвие
       серьёзного для сердца
               и финского ножа –

               когда устройство,
               колющее в сердце,
       не объяснимо ни газетой,
               ни мольбой –

       рассердиться и замолчать
               в стишках,
               придуманных
       для точного молчанья,
               как выдумано сердце
               для точного удара,
       как вода придумана для волны,
               а рыба –
       для христианства,

       так вот же, вместо этого, пустого,
               на влажную листву похожий не рукой,
       ты хочешь выбрать ряд соединений
       по смыслу смутных слов посредством ритма
               из числа сыроватых,
               размытых стишков,

       из вытесненной части
       некоторого количества
               твоих собственных
       не самых сильных созданий,
               из белых и больничных облаков,
       из кожи, из царапинки,
               из крови,
       неплотный ряд плохих соединений
       водянистого качества цвета,
               и надуть их,
               как воздушные шарики,

       эти больные, невольные, мягкие,
               уязвимые кожей своей,
       в кошачьих царапинах, в ссадинах,
               в комариных расчёсах укусов,
       эти легчайшие тела-инструменты
       для разумения слов
               и для нежности к каждому слову,
       дабы наполнить их
               как бы клубами дыма,
       во сне мерцающего на весу,

       для того,
               чтоб хватило свободы
               ненадолгого времени сна
       по миллиметрам проходить этот вечер
       с помощью внутреннего дыхания,
       в котором тепло –
               твой председатель Мао,
               твой генеральный секретарь Леонид,
               твой драгоценный учитель Кун,

               чтоб голова болела, как живот,
       чтоб дыханьем, от боли недлинным,
       чтобы собственной силы
               приоткрытым губами дыханьем
        (словно дует Чет Бэйкер
               в плакучую мёдом трубу,
       протирая протяжной балладой,
       как фланелевой тряпочкой мягко шафранного света,
               то витрины ночных европейских,
       опустевших во сне про войну
               от весёлых, воскресно одетых,
               танцевальных людей,
               городов,
       то хрустальных изделий любых
               на Земле дорогую посуду),
       равномерно надуть бы
               слова от размытых стишков,
       как воздушные малые шарики
       удалённого детства тебя,

               чтобы листья катились
       волной глубины желтоватой
        (плещет длинная сила волны –
               и осенних ночей
       неживой керосин
       угасает...),
       чтобы листья по веткам деревьев
               протекали волшебной волной
       над хвостами животных зверушек,
       ненаглядных в своей красоте,

       чтоб листва, как вода, шелестела,
       проплывая древесно-китайской,
               жёлто-жёлтого обликом цвета
               и невидимой внешностью рук,
       рукавами из мягкого шёлка
       и одеждой прохладно-большой,
       как в халате плывущей,
       рекой –
               над хвостами зверьков драгоценных,
               над народами кошек твоих,

               чтобы медленной шага походкой
       миллиметрами вспышек идти
       в бирюзовой такой темноте
               к случайно-белому углу
               от света фонаря,
       сырое, пресное созвездий серебро
               глазами в темноте,
               как будто бы губами,
       перебирая,
       перебирая,

       чтоб перегнать передовых
       всех небольших котов и кошек
        (дворово-дорогих),
               со всеми их улыбками –
               ведь звери улыбаются! –
       с их марсиански прекрасными хвостами и усами –
               ведь кошки, как лазутчики,
               заброшены из космоса!
       чтоб звёздно-городских котов и кошек
       быть пропущенным впереди идти,
               как ребенком из дома шёл на прогулку
                (а позже – сделал из этого поэмку),

       чтобы идти по улице,
               которая
       сама проходит мимо
               лунного разрешения светлого цвета:
       то ли блеск переполнен
               косящим китайским дождём,
               то ли волны луны
       выпукло
       перевиты –

               только светится вглубь
               светлый цвет красоты,
       сквозь который ты ступаешь
       воплощёнными ногами,
               когда идёшь по улице
               один, как бывший царь –
       кто бросил золото земное в пыль, земное,
       почти не дрогнувшей, не дрогнувшей рукой!–
               и ценишь ты котов,
               залитых лунным светом
        (ах, восходит к звёздам кот:
               он – усатый!
               он – вперёд!),
       и своими детскими словами –

       ты,
               на лунную радость дворовым котам-космонавтам,
               на лёгкую радость слетающим листьям с ветвей,
       ты –
               своими слабыми для Пушкина стишками,

       как древесные окончания веток,
               производишь негромкий
       шум ветвящихся ливнями слов
       в нелюдимой от тёплых людей –
       краснокровных, нетвёрдых людей! –
               в нелюдимой теплом темноте...

       Чтоб пойти в темноту,
               будто в детстве
       пойти погулять
        (от бороды – до родины орды, где бьётся голубь –
               золото-почтовый),
       широ́ко-мокрый шёлк
       разглаживая, разглаживая
       руками
               пальцев,
       подражая движениям веток,
       их небольших краёв
               в листьях осени мокрого шёлка,

               повторяя дождливо
       поведение маленьких веток,
       шелестящих, как эти стихи:
               однообразно, ритмично,
       прерывисто,
               неритмично,
       в рифму, нет,
               свободным стихом,
       ни о чём, обо всём,
       словно дождь
               шелестит многословно,
               скучно, не скучно –
       говорит по словам, по листве –
               полнословные капли дождя,
               словно эти стихи,
       шелестят,
               водянистые
               эти
               стихи,
       словно капли дождя,
       словно ветер
               в намокшей
               листве,

       чтоб пойти погулять китайчонком,
               чтоб увидеть глазами
                (двумя)
       золото павших
       и тёплое олово спящих –
       на расстоянье травы,
               в темноте шелестящей
       листвы,

               чтоб пойти погулять
       китайчонком с живым языком –
       умных птиц
               золотым дураком –
       ты надуешь стишки, словно шарики,
       после самого чайного праздника,
               словно сонный и важный
               гуляет ребёнок
               в позабытом своём букваре,
       где по-русски
       кричат одноклассники
               здесь, на улице
               и во дворе...

               Эй! любимый язык
               не умрёт –
       замурлыкает
               кошка-язык!

       Кошконавты в мохнатых скафандрах
               перекрестят хвостами
       стихи!

               Слушай:
               русский язык не умрёт
       в Симферополе
       или
               во сне –
       будет всё хорошо

       в жёлтом шорохе
               мёртвой
       листвы!
               Желтоватая бледность

       листвы

               прошумит по углам
               букварями!

       Твой язык:
       он стихами
               осыплется здесь –
       ты родными словами
               останешься здесь –
       к пересыпанной листьями
               улице
       наклониться
               попробуешь ты
       в мягкой гибкости
       брата-кота,
               со стишками пойти
               по больному пути –
       но стишков без тебя
       не найти
                (не стерпеть на голодных губах
               водяной волапюк Полякова),
       влажных слов всё равно не увидеть
       из дождливой сырой темноты,
               где ты
               один
       идёшь по улице,
       словно –
               не ты,

       словно вбок шелестящая тень
               веток дерева,
               ног человека
       скользит по улице твоей,
       дрожит, как будто бы
               своим летает горлом
               в стеклянной сфере
       мёртвый
               соловей,

       а тень по улице –
               копиркою измятой
       слетает в сторону
        (как мёртвый соловей),
               луной приподнята
               над листьями асфальта
       на сотню миллиметров городских,
               когда желтящий лист –
               милее человека,
       а пальцам нет стекла –
       моложе, чем вода...

       ...деревья молодит
               длинноволосый дождь
       и ветви объявляются ручьями:
       вся в осени ветвей
               усталая листва,
       и снова снов твоих подклеенная лента
               просвечивает дымом
               и дождём,
       и вновь опять –
               любимая, как в детстве, костяная голова
       моргает над размокшими нетвёрдыми плечами,
       и ветви –
                (повторю и повторю)
       своеобразно притворяются древесными ручьями:

       кто притворяется ручьями?
               ветки, ветки!

               А ты идёшь
       рядом с деревьями,
               где птицелетающий воздух
       красив, как читающий лев,
       где глиняной листвы
               потрескавшийся круг
               и соловья кочующая пропасть,
       где Тополь-Симферополь до утра
       покачивает улицы и люди,
               где Чаадаев –
       в сердце бесноват,
       а Лао-цзы –
               прекрасен
               и не будем!

               где возможно
               от кошек послушать,
       то, что скоро
               вернётся Христос –
       они докажут нам, мяукая, мурлыча
        (хвостами до созвездий доставая,
       из августа на Марс перебегая),
               что мы споём
       о Боге по-китайски
       о Логосе
               по-русски,
       пускай во сне –
               но всё-таки –
       споём!

               А ты идёшь
               с золотыми деревьями осени рядом,
       где только лишь китайская сосна
       безногим с детства горе-инвалидом
               на празднике в деревьях
               веселий городских
       не знает листьев,
       падающих вниз:
               её иголки – ко́лки,
       но это нам не девичьи заколки,
       не закоулки
               девичьих волос!

       Тогда на взгляд себя,
               раскосого от слёз,
       ты всё-таки выйдешь, как кошка,
       из родителей в старости дома,
       от домашнего солнца свечи
               прогуляться по берегу
               осени августа,
       тонким берегом крепкого краешка
       в виде месяца августа,
               о,

               чтобы всякая осени августа
               сладковато-древесная тень,
       как сестра в полусне наклонилась
                (виновато-красивая тень),
       половинки платанов тебе принесла
               или целые розы
               цветов

       и напрасно легко согласилась
                (сладковатого дыма сестра),
       что вот это гуляет ребёнок,
       знаменитый на всю темноту,
               китайчонок стихами –
               Андрей,
       из теплеющей корочки плоти
               и медлительных капелек крови,
       между листьев и улиц ветвей
               позабывший,
               забывший, забывший –
       для чего он сюда
               приходил?





Журнальный зал

мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   
© 2005-2011 «Всемирная Литафиша»       о проекте  реклама  сотрудничество