мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   

Новые публикации

26.10.12 | Андрей Коровин: "НАШ ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕК БУДЕТ БРОНЗОВЫМ"

Автор: Андрей Коровин

– Андрей Юрьевич, в Википедии написано, что вы – «один из немногих активных организаторов литературного процесса в Москве и других городах». Насколько это соответствует действительности?

– Википеди читать дальше...


29.09.2012 | Валерий Прокошин. «Ворованный воздух»

Автор: Елена Сафронова

Валерий Прокошин. «Ворованный воздух». — М., Арт Хаус медиа, Библиотека журнала «Современная поэзия», 2012

Три года назад, 17 февраля 2009 года, не стало Валерия Прокошина (1959-2009) — одного из с читать дальше...


Периодика



Родомысл, № 2(2), 3 ноября 2000

возврат в оглавление номера

Три самурая в осажденной крепости

Дмитрий Пастернак

. . .



Три самурая в осажденной крепости

          Дмитрий Пастернак
               Донецк



     Когда Бог создавал эту часть земли, он создал ее, наблюдая за полетом хищной птицы, — и она вышла такой же бескрайней и неровной; а имя Он дал ей дикое, как бурьян, и чужое, как крик ворона, — Карьер.

     Затем Он сотворил людей. Нет, специально этим он, конечно, не занимался. Да и много ли нужно усилий? Под ногами жужелка, — кто-то грызет сухари. А в крови — глина. Не зря их называют «карьерские». Как в первый день, они стоят у калиток, сплетничают, глазеют на — здравствуйте — прохожих, переходят с пустым ведром тебе дорогу, что-то чинят (сухой стук молотка). Я спрашиваю у мамы, знает ли она всех, с кем здороваемся. Да, многих она помнит. Тетка Нюрка, Андреевна, Николай:

     — До Марии? Доброе утро.

     — Да, туда. Доброе.

     Мария: о ком это они?

     Бабу хоронили в октябре; собирался дождь: соломенные брусочки недавно наколотых дров потемнели. К восьми утра привезли батюшку. Он вылез из автомобиля, осматриваясь, точно грач из мешка. Сюда, сюда. Прошел в калитку и дальше по дорожке. За ним спешили две тетки, его помощницы. Кто был во дворе, расступались, оборачивались. Батюшка смотрел на огороды, ржавый колодец, насыпь, вздыбившуюся над домом, невыспавшееся небо. Пребывала ли здесь благодать? — спрашивал его взгляд. Брезгливо скривив губы, вошел в дом.

     День шестой, последний, Бог посвятил Фудзи. И вышло хорошо. Правда, у старого террикона Фудзи нет вершины (разровняли бульдозерами), но так подпирать небо удобней. Фудзи всегда здесь. В этом он надежен, как всплеск рыбы из темной воды. Баба тоже всегда была дома; если куда отлучалась, писала карандашом записку, где она и когда вернется. Клочок бумаги лежал на столе, придавленный камнем.

     Когда снег, все открыто; из пейзажа исчезает несущественное: зелень, движение, — и видны границы. Частоколы, заборы, канавки делят сырое тесто земли. Все на своих местах. Уродливый червяк газопровода и тот не портит картины. Он здесь недавно, но вполне прижился. Один Фудзи нарушает границы, ломает перспективу, — всегда у тебя за спиной.

     Кража случилась едва ли не сразу после похорон. После той ночи отец не вернулся. Засел в крепости ждать злоумышленников. Идиот. Мама носила ему еду. Возвратившись, сказала, он сидит в темноте с ружьем, — испугаться можно. Какой идиот.

     И украли-то всего три пачки сахара (рафинад) и галоши. Грубая ошибка. Ничего здесь нет. Что ты застыл, идем, идем: Текут огороды, течет дорога, — в воронку; подъемы обманчивы, реально — только вниз. Разбивая узоры льдинок, перечеркивая иероглифы прошлых подошв. Вниз.

     Мы на месте. Я отворяю калитку. По обе стороны два белых крыла. Едва протоптанная дорожка. Однообразно, но другого пути нет. Подходим к дому. Придержи собаку, — просит мама. Она не тронет. Все равно придержи. Кладу ладонь на лоб пса. Собачий череп вздрагивает, настораживается, глаза спрашивают «зачем?» (Звонил ночами жене — тот же вопрос). Ничего, ничего, я просто глажу, не бойся. Уголком глаза вижу дротики малины и отрывок побеленной стены.

     Отец встречает в веранде. Здороваемся. Родители проходят в комнаты, я задерживаюсь. Угол дальней стены разрушен, выступают ребра камней. Из-за них помещение выглядит сумрачно. Свет обитает в пустых бутылях, выставленных на подоконнике. Дальше — двери. (Двери в этом доме отдельная история). В последний момент замечаю треугольник задвинутой за диван картины. Моя любимица. Жаль, нет времени. Потом, потом:

     Когда я вошел, отец сидел у печки, мать за столом, уже они что-то друг другу доказывали, в печке потрескивают дрова, застелена постель, на столике, что у окна, тикают часы, «ты ничего не понимаешь», «что я должна понять?», оконный переплет слишком частый (так делали рамы до войны), «этот дом мне дорог», плевать, по диагонали протянута веревка, ее не замечаешь, «они обязательно вернутся», «и ты будешь стрелять?», из обоих стволов — клочки по закоулочкам, клочки по закоулочкам, вросший в пол буфет, никогда не работающий приемник, «да, буду», Москва 75М — Вильнюс 42,5М — Тбилиси 49M, «не крути, он и так сломан», «тебя посадят» — как пить дать, через паутину гардин снег грязен, осунулось лицо, волосы poivre et sel, скорее совсем sel, в шерстяных носках — закатились, ослабли, забытый мед на блюдце, «бог с тобой, делай, как знаешь»:

     И решено было собрать все в мешки и снесть в гараж.

     Я смотрю на пламя, танцующее сквозь щели в плите, — прошло сто лет, как мы здесь. За окном такой же снег. Но уже трудно подняться, что-то начать. Однако не весь же день губить. В мешки так в мешки.

     Вот я на табуретке (табуретка! — земля на трех слонах, слоны — на трех китах, а те — на черепахе), рядом мама, — снимаем шторы. Наконечники металлического карниза щедро-массивны, пыльные. Линии потолка уходят в туннели углов.

     Некоторые пытаются доказать, что Бог есть тело, но очевидно, что это не так: штапельные портьеры глупы и едва пропускают свет, льняные вероломны, плюш ленив и удушлив, баракан, наверное, из татар, мерселевое покрывало бессильно, рюш — пресыщенный скот, шелк без души, байка же — подлого сословия.

     Меня охватывает азарт все извлечь, содрать кожу, избавиться...

     — Эй, поаккуратней. Это пригодится. Тебе же. Ты еще не жил, чтобы так разбрасываться.

     — Как так? — Дурак на табуретке.

     В ответ взгляд инопланетянина, проходящий сквозь, метящий дальше, чем ты. Напрасный взгляд.

     — Молчи, — вполголоса предостерегает мать. Отец плохо слышит, и мы этим частенько пользуемся. Хотя: если вдуматься, почему молчи и что значат эти взгляды, — ответов не найти. Когда-то все уже свершилось, — свершалось, а мы играли в песочнице, выискивая морские камешки, схожие с дождливым небом и смотрели, как падают с деревьев сережки — небесные червяки. Вот. А теперь оно идет само на глиняных ногах — без ответов.

     Помните эти шубки? Кто-то выстоял очередь в промтоварах, заплатил — те деньги: пять красненьких, синенькую и зелененькую (просили выкуп за невесту), — вот вам — носите. Ничего не хочу помнить, — шубки переживут и нас, как пережили они ту, что их купила, невеста превратится в бабку и отдаст их своим внукам, — вот вам — носите.

     Ничего не хочу вспоминать, — русская проза из последних только этим и живет: «помню», «было». Скоро тупик. Все истерто, как рукава этой шубки. Поставить, что ли, новую заплату?

     Наш муравейник (то, что домой) самый большой. Два другие — в гараж и золовке. Кстати о последней: пусть забирает, что принесла. А принесла вот эти старые гардины:

     Дом пустеет, мама-Солоха завязывает мешки и ставит в угол — готово. Из вытащенного на свет самым ценным оказались крышки закупорочные (сложены слитками по 50 штук), салфетки — кому салфетки! — (10 упаковок) и спички Гомельдрев (17 пачек по 10 коробков).

     Когда Бог создавал эту часть земли, он создал ее... Мама, я задыхаюсь; гремят настольные часы — каждая секунда расчетлива и долга, рождается двойным клацаньем — клтка, клтка, клетка: Хватаю мешок и вон — на волю. Углы, двери, прогнившие полы — белый свет.

     Карьер встречает свистом: прошел товарняк. Террикон, огороды, стрелы малины, дождь, дрова — образы этого скупого мира. Знаю, чем все кончится: один убьет другого. В сущности, это такая спокойная неизбежность, что и стремиться не нужно. Хоть в обратную сторону иди. Просто: в один из дней встретят меня унижение, злость и уныние, кто-то дотянется до ружья — ножа? — первым, — двери закроются.

     Я тащу. Тягуч мой путь и одинаков, — чтоб без лишних следов и смотри, кто смотрит! Молчу (сказано ведь: без лишних), след в след тащу. Божий мир — кошачий глаз: остр зрачок. Кривые дорожек ведут к верхушкам застывших дерев. Рваная рана ручья никогда не затянется. Хорошо, из воды — камни: с такой ношей не перепрыгнуть. Тащу я этот проклятый мешок, стелюсь в три погибели, угрызаюсь в ржавую землю — на подъемах снег стаял, кровь из носу — выношу.

     Здравствуй, Фудзи. Сегодня ты какой-то притихший, послушный. Пьешь холодное молоко. Молодец. Террикон молчит. Террикон ждет. По календарю ацтеков, Фудзи, я живу — уф! — я живу тринадцатую жизнь. Высшую и последнюю. Уф. Если и назначено мне что свершить, то делать это — в этой жизни. Наверное, ошиблись ацтеки: не может эта быть последней, тем более высшей. Фу. Самое благородное, что могу в ней совершить, это дотащить один мешок и пойти за другим. Не знаю, не знаю: Террикон молчит. У подножия бродят полугрешные души. Дымки. Что там мне было сказано насчет «всех подозрительных»:

     Меня поджидали еще встречи. Я поднял глаза — по дорожке шел монах. Руки спрятаны в рукава, полы рясы пачкаются по снегу. На голове — скуфия. Скуфейка. Забавно. К кому он? По каким делам? Двоим не разойтись; я отступаю в снег, мешок валится к ногам. Он благодарит поклоном и идет дальше.

     Я оглянулся: монах шел по дорожке. И от него Карьер — черные деревья, трубопровод — казался на тысячу лет моложе. Прошла Ирина, придерживая отвороты шубки. Я приводил ее сюда. Ей понравилось. Ирина знала вещи, — ей понравилось. Она уходит.

     Оп! — вот и он. Встретился-таки. (Уже видны гаражи). Идет, улыбается, рот — арбузная скибка, сам маленький, одет — дрянь-фуфайка, шапка, сапоги, за спиной двустволка — в два раза больше его. Охотничек! Весело на меня смотрит и говорит дурным голосом: — Здравствуйте.

     — Здравствуйте. (Если не шутишь).

     — А Маша дома?

     — Маша:? Нет. Ее нет дома.

     — Извините:

     Не помню, куда он делся. Шут гороховый. На кой черт мне такие знакомства. Что здесь — одна дорога? Дурацкое совпадение. Ходят всякие ненормальные — сердце не на месте. Бандитский поселок. Небритый, за плечами мешок — встреться с таким ночью. Надо бы, правда, побриться.

     Упрятав мешок за тремя замками, возвращаюсь. Дорога назад, что выпитый стакан. Пространство легко, пусто. Если бы не лай собак — ближе, дальше, — оно бы распалось. Вон наше королевство. Выставлена охрана — тысяча копий. И снег — ловушка. Возле дома две фигурки — король, королева, — что-то потеряли. Бесконечный день.

     Я попался.

     — Ты подходил к дровам? — Главный самурай недоволен.

     — Нет: Не помню.

     — Вспомни. Там чьи-то следы. Ты был там?

     Да, был. Мы излазили, исходили весь Карьер. Он въелся в нас хуже угольной пыли. Пугал нас ночами, грозя опрокинуться. Я был там — ведь осенью мы пилим дрова.

     — Не ходил я туда.

     — Чьи же это следы? Покажи подошвы.

     Я ответил что-то грубое — слишком уж тишина выжидательна. В Карьере понятны только тишина или брань.

     Старый самурай долго смотрел на меня.

     — Да ты, — началось. Возможно, этот день ближе, чем я полагал.

     Мама пытается урезонить нас. Когда-нибудь ей надоест, она плюнет и уйдет. И будет права. Мама любит хорошие духи, но она неэкономна — флакончика едва хватает на неделю.

     Они еще что-то делали. Я тоже что-то делал. Ходили, носили. Как в мультфильме о Винни-Пухе. Уже четыре страницы. Слава Богу, вынес. Четыре страницы. Дом — голые стены. Родители уходят. Идите, идите, я не с вами. У меня здесь дело. Да, я закрою двери, я все сделаю, как нужно. Идите.

     Когда стихли последние тени, я достал из-за дивана картину. Знаете, я много раз пытался забрать холст домой и повесить на стену. Ничего не вышло, — он не забирается. Только здесь, в Карьере, он что-то стоит, он — картина. Необходимо, чтобы он пылился в веранде, за диваном.

     Шедевр, купленный на базаре за червонец, изображает натюрморт — праздничный стол. В детстве мы любили считать, сколько предметов здесь нарисовано: шампанское («Советское»), розы в вазе, яблоки, сливы-угорка, кусочек торта, чай, блюдце, ложечка: — каждая штучка разбросана по столу. Теперь знаю: то, что изображено, не поддается счету. На этом столе собрано все: Ноев ковчег. И над всем — арбуз. Из матовой алости смотрят угольки семечек. Смотрит домашнее пламя. Свисают кисти винограда — синяя и зеленая. Нераздельно: синее-зеленое.

     Темнеет. Пора ставить точку. Я выключаю картину, запираю собаку, прячу двери. Запираю картину: Прячу картину, выключаю свет, запираю двери. Впрочем, все варианты верны. Собака, прощай.

     Темно. Они не ушли далеко — мешки тяжелы. Бегу по дорожке — почвы нет, усталость придала движениям пустотелость сна. Рядом террикон. Они далеко не ушли.

     А еще, Фудзи, я узнал, что температура планеты повышается быстрее, чем предполагали, и вскоре льды на полюсах растают, и будет новый потоп. Тогда все ринутся куда-нибудь в Гималаи, на Тибет — кто может себе позволить. Мы же пребудем и переждем эту воду здесь.

     20.12.98

     27.09.99

     04.07.00






Журнальный зал

мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   
© 2005-2011 «Всемирная Литафиша»       о проекте  реклама  сотрудничество