05.05. ПАРЩИКОВ
Автор: Сергей Соловьев
Тридцать дней как его нет. Говорят, душа еще здесь, рядом. Кальцием стать после смерти, высохнуть в веточке. Так обронил в юности. И Еременко подхватил: магнием – мне… И читал на прощальном вечере те читать дальше...
|
Периодика
Современная поэзия, № 3 (4), 1 сентября 2007
возврат в оглавление номера
Стихотворения Евгений Никитин
. . .
* * *
Разлиты в электрическом дыму
железных листьев тонкие сюиты.
Похожие на маленьких муму
кассирши разноцветные сердиты.
Метро, в твоих раскидистых руках
тепло, как в продуктовом магазине,
где, со снастями юбок и рубах,
все тети, дяди, дети - на резине.
«Где ты купил зеленые очки?»
«На кольцевой у бабочки-скрипачки,
пиликавшей, как будто вопреки
царившей всюду океанской качке.
Нас вынесла огромная волна
и схлынула, но, верно, не людская:
так пафосная звездная война
выносит уцелевшего джедая,
так плот из прелых листьев и мацы
выносит верой крепкого раввина
туда, где объявляют мертвецы
и темных лиц натянута резина.»
* * *
Послушай: церетели, цинандали,
шаланды, и биндюжники вставали
в мякине хлебной, в ржавчине речной,
но снова мы друг друга целовали,
но снова мы куда-то уплывали,
как эти непонятные кефали
влекомые воздушною волной.
Зачем же ты, мой враг, меня читаешь,
как будто бы немножечко пытаешь,
любимая, лиловая, листва,
листай, берестяная, будь как дома,
когда ты руки прячешь, невесома,
когда ты совершенно незнакома
и выткана из антивещества.
Что до меня из этого сказали,
ведь что-нибудь конечно же сказали,
и плавали, и пели, и летали,
и чешуей сверкали ледяной.
«Гомункулюс, эфир, элементали
и город в перевернутом кристалле».
Про город в перевернутом кристалле
я повторял за вами и за мной.
Зачем же ты, мой друг, меня пытаешь,
зачем то вечереешь, то светаешь,
то дымка, то сплошная синева…
Восьмую строчку спрятала седьмая,
за точкой притаилась запятая,
тем временем, земля совсем седая,
а я забыл финальные слова.
* * *
Пока в саду храпели человеки,
четыре марципановых клопа
седой кукушке подымали веки,
хотя она давно была слепа.
Из дерева и ткани разноцветной,
из нитей, узелков, сосудов, жил
ее по древней формуле запретной
китайский чернокнижник смастерил.
Другие времена пришли: в печали
уже не красят щеки, зеркала –
стекло, но говорят, что и в начале
кукушкина душа стара была.
Ей ведомы все тайны человека,
его судьба, его последний час
и час, когда сгорит библиотека,
последняя, что помнить будет нас.
Кукушка постарела, истрепалась –
в часах настенных время тяжелей.
Она, бывало, ночью просыпалась,
пугая пауков и мотылей.
Но сладкие клопы из марципана,
фарфоровые лисы, журавли
и чучела медведя и фазана
о чем-нибудь ее спросить могли.
Предки
Мы громко жуем шаурму и кунжут,
вином запиваем котлетки.
Тем временем, рядом печально живут
волшебные тихие предки.
У них кукушата ночуют в зобу,
их лица – вареные раки,
проплешины – пятна лесные, на лбу
не складки морщин – буераки.
Такими они представляются нам –
навек молодым и зеленым,
птенцам желторотым, слепым пискунам
и лопотунам несмышленым.
И нам незаметно, как мир оскудел
без музыки, слова и красок,
без гуда, которым он раньше гудел,
без ярких костюмов и масок…
Мы это не видели. Нам не понять.
Покушали, смяли салфетки –
теперь подобает покойно поспать
в домах, что построили предки.
* * *
Скворечник построишь, силок ли,
смотри и лови на лету,
как белые створки биноклей
плывут по туманному льду.
Дрожат на крыле окуляра
пластинка, пистон, поплавок,
как будто на ось капилляра
надет заводной позвонок.
Когда превратились мартышки
в людей и рыбачить ушли,
они собрались на мормышки
ловить золотые нули.
Но это не вышло, поскольку
листва, фонари, облака,
и каждая белая долька
спешила доплыть до буйка.
Ошибка в звучаньи мурлыка
сложней, чем рассчитывал я:
виною всему не музыка,
а тонкий разлад бытия.
Часовщик
М...
Наша честная тайна проста:
мы познали дыханье эпохи,
поднеси к шестеренке уста,
и она шевельнется на вдохе.
Если были пружины мертвы,
мы касались - они оживали,
и секунды, минуты, миры
сквозь холодный металл танцевали.
Но настала другая пора –
нет нужды в нашей тонкой работе.
Табуреточных дел мастера
всех усердней в проворной щедроте.
Боже мой! Этот царственный пот,
эта скорость и эта сноровка.
Каждый – воин, игрок, патриот,
даже в чем-то – под нас маскировка.
Нам бы верная ваша муштра!
Мы – ворье, мы – незваные гости.
В деревянную плоть мастера
не устанут вколачивать гвозди.
Слишком схожи тик-так и тук-тук,
и никто не заметил подмены.
Не вернуть околдованный звук
в наши полные горечью вены.
Я один из последних, сынок.
После нас лишь одни табуретки.
Будь, как зимний цветок, одинок,
но хитрее и проще, чем предки.
Мы цепляемся каждой строкой
за слепые свои шестеренки,
но уходим.
Пускай в мастерской
сочиняют о нас побасенки.
* * *
Можно с вами, тонкими, поплыву,
будто бы я рядышком, наяву?
Осень в нашем городе, господа,
(у мотива длинная борода).
Сквозь чертополох и древесный сор
струнный не доносится перебор,
только переулками голоса –
колобок, медведица и лиса.
Если с ними рядышком поплывешь,
не спугни случайно, не потревожь
их печальных душ - поминальных свеч:
им своим путем суждено истечь.
Застилает дерево небеса,
не листва – червленые паруса.
Рыбий царь по крышам побрел на юг,
и ему на юге придет каюк.
Не губи болезных. Клади, холоп,
белый лед на бледный соленый лоб.
Душ непотревоженных череда
заполняет мертвые города.
Трын-травой их выкорми на убой,
беленою, лебедью-лабудой.
Их сердец глаголами не разжечь.
Не умеешь вылечить – не калечь.
Переулков пасмурных переплет,
заплутает в сумраке пешеход.
Можно с вами, тихими, поплыву
к золотому ясеня рукаву?
Осень в нашем городе, господа.
Осень в вашем городе, господа.
Слышите, вы слышите – голоса?..
Мы не слышим более голоса.
|
|
|
создание сайта