мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   

Новые публикации

26.10.12 | Андрей Коровин: "НАШ ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕК БУДЕТ БРОНЗОВЫМ"

Автор: Андрей Коровин

– Андрей Юрьевич, в Википедии написано, что вы – «один из немногих активных организаторов литературного процесса в Москве и других городах». Насколько это соответствует действительности?

– Википеди читать дальше...


29.09.2012 | Валерий Прокошин. «Ворованный воздух»

Автор: Елена Сафронова

Валерий Прокошин. «Ворованный воздух». — М., Арт Хаус медиа, Библиотека журнала «Современная поэзия», 2012

Три года назад, 17 февраля 2009 года, не стало Валерия Прокошина (1959-2009) — одного из с читать дальше...


Периодика



Родомысл, № 1(1), 3 сентября 2000

возврат в оглавление номера

Диалог на речном теплоходе

Алексей Шепетчук

. . .



          Алексей Шепетчук
               Мариуполь


Диалог на речном теплоходе

     — Обратите внимание…

     — Да?

     — Чайка в полете выглядит старше.

     — М-м…

     — Сравните эту, парящую, с вон той, что бродит у… перил?

     — Они называются леера.

     — А-а, благодарю… Так вот сравните.

     — Да… О, взлетела!.. Да, точно. Сразу ссутулилась. Вы… я почему-то обратил внимание, задумчивы… Но как-то так, что это… вызывает уважение… А то, знаете ли, свое отражение в зеркале чаще всего хочется нокаутировать.

     — Что же… Наш внешний вид не вклад в искусство.

     — Да!.. Лицо утратило высокий смысл. Человек равнодушен к прохожим.

     — Быть может, присядем?.. Чайки, конечно же, более ассоциируются с морем.

     — Чайки да… Давно не бывал на море. Было вздумал этим летом, но какое там!

     — Да, нынче сойти с ума — в ногу со временем.

     — Такая жизнь, что иногда думаешь: зачем ждать, пока плохо пришитая пуговица оторвется?.. Море… там, а ты… как пугало — на огороде!.. Хорошо хоть додумался, что столетие отмены крепостного права мы отметили полетом человека в космос!

     — Это весело на бис… Гм, гм…

     — Ну… а вы? Судя по вашей смуглизне…

     — Мне посчастливилось, почти все лето провел в Крыму… На самом его юге…

     — О, я представляю себе!.. Горы, море… А воздух какой!.. Рад за вас. В Крыму поразительно… Сливки!

     — Да, но Крым поразил меня не только клыками гор, не морем, действительно черным, не луной, что падает на землю… не сверхптичьими звуками, не беспыльем живительным, не ароматом, все объемлющим… Нет…

     — Так-так…

     — В Крыму… я повстречался … с Анной Карениной!

     — Ну и заинтриговали же вы меня! чего только не предполагал! Впрочем… округляю взгляд до слуха! перечитывали?

     — Вы мне льстите… Читал.

     — Массивна оправа для Лёвина, не правда ли?

     — О, вы в курсе… Ну… если интересно, я…

     — Конечно-конечно! Я если и знаком, то самым поверхностным образом… Читал давно, не перечитывал никогда. Помню, показалось, что романов, по сути, два, «Анна Каренина» и «Константин Лёвин», а что их связующие столь вялы и хрупки одновременно, что совокупность представила собой условность не менее ненадежную, чем… скрепление двух плав-средств их же электрическими проводами!..

     — Гм!.. Папиросу не желаете?

     — Папиросу?! О… «Ялта»! папиросы изрядной длины…

     — А мне импонирует, как достойно держат себя папиросы среди прочих табачных изделий. Мой друг похож на папиросу: он прост и крепок…

     — Да… забористо!..

     — Вообще, в папиросах не табак. В них нечто, поддерживающее их форму… что-то вроде распорки в новой обуви, ожидающей свою настоящую ногу.

     — Ничего, будут и папиросы табаком набивать!.. Однако похоже, что суждение об избыточном романе в романе вы не сочли резонным.

     — Попытаюсь объяснить почему… Ведь все смешалось не только в доме Облонских, дело тут несколько поэпохальней… Романные постройки Толстого лишь показались вам разнородными. На самом же деле у них едина внутренняя связь. Между угрозой отчаяния Лёвина и самоубийством Карениной волнуется жизнь, жизнь на критическом ее пределе! Разъединение же составляющих романа на два замкнутых на себя сочинения повлекло бы за собой… смерть всего романа! Что, согласитесь, куда более трагедия, нежели разъятие вагонными колесами лишь туловища Карениной, то есть — смерть исключительно героини.

     — Жутко любопытно! Вы как бы предупреждаете меня, что никак невозможно одним своим глазом видеть другой свой глаз…

     — Художественное переживание бескорыстно. Это горы дружны, а вершины… они одиноки.

     — М-да… Что значит Крым!.. Ну и что же удивительным стало вам… за, полагаю, медленным чтением?

     — Последнее словосочетание прозвучало у вас этаким загадочным курсивом…

     — Гм, да, я имел в виду то медленное чтение, что преподают на текстологических факультативах… И очень жаль, что умнящий темп такого вдумчивого чтения апробированных произведений обратно пропорционален темпу пробежки глаз редакторов опухших журналов по текстам новоиспеченным! Похоже, именно это обстоятельство так распородило писак, что не пером, так вилами пробирают нынешнего национального читателя.

     — Вы продолжительно были правы… Муза их не полногруда, но задаста.

     — Вот-вот! И если они — будущие классики, то неужто классики — это бывшие они? в кавычках!

     — Успокойтесь, классика понятие не только хронологическое… Итак, вы спрашиваете, что удивительным стало… во всяком случае, не то, что единственный поэт, эпизодически упомянутый в романе, носит фамилию Мент. Как и не то, что «любовью заниматься» никакой не американизм, а лексиконный дуплет ближайшего приятеля Вронского. Собственно, удивительного… нет ничего! Предложенная Толстым масштабность неизмеримо перекрывает пределы удивительности.

     — Я уже согласен! Ведь и впрямь, письмо Толстого не медовое, это не сфера изыска… Духовно оно скорее относимо… к хлебу! Который, кстати, как пищевой продукт, не самая безоблачная пища. Медики, к примеру, отмечают его неважную клетчатку… Но какая кропотливость мысли, тотальность какая! Четырёхмерные банальности Толстого до конца жизни сохраняются, мало того, интерпретируются в памяти их прочитавшего… Чутьё и мера. Вот… А ваши низвержения дутых американизмов…

     — Мой друг называет их еще заокеанизмами…

     — Ваш друг? Вы о нем не впервые… Он что, совершил нечто?

     — Да… Позже как-нибудь…

     — Ага… Так вот, низвержения ваши… ну… они любопытны. Но думаю всё тут в пользу Толстого. Уже сотню лет назад он зрел нарицательность будущего «мента», уже сотню лет назад он отказал Америке в оригинальности речи! Но… ведь каких-нибудь патлатых львиц вы у Толстого не встретили же, не так ли?

     — При справедливо и вами отмеченной ошибкоустойчивости письма Толстого, даже нездоровая надежда на грубые логические промахи в его сочинениях, разумеется, зряшна. А вот несоответствий никто не избежал…

     — Простите… У вас… конкретный пример несоответствия? из «Анны Карениной»?! Это любопытно…

     — Именно. Пример конкретный. Из «Анны Карениной».

     — Ну-ка! А то я уже охрип, призывая принимать к печати лишь писаное собственной кровью!

     — Часть шестая, глава двадцать восемь, в конце. Цитирую… «Двух дворян, имевших слабость к вину, напоили пьяными клевреты Снеткова, а у третьего увезли мундирную одежду».

     — Ну?

     — Что вы поняли?

     — Известно что. Двух… это конкретнее, чем — двоих… двух напоили, а у третьего… умыкнули мундир. Несо-о-тветствие! Где несоответствие?

     — Потерпите. Слушайте, что далее, в следующем же абзаце… «Узнав об этом — новая партия успела во время прений о Флерове послать на извозчике своих обмундировать дворянина и из двух напоенных привезти одного в собрание».

     — Так… Ну? и что? Дво-е!.. Толстой вам сказал это и продублировал это: двое пьяных и один безмундирный!.. Цитируя наизусть, вы ничего…

     — Я не сеансёр мнемотехники, но на избирательную память меня пока хватает.

     — Да-да, конечно… Но где же несоответствие?

     — А вот где. В следующей, двадцать девятой главе, через каких-нибудь полсотни строк, Толстой пишет, цитирую… «Другая толпа следом ходила за что-то громко кричавшим дворянином: это был один из трех напоенных». Один их трех, заметьте… Что скажете?

     — Подождите… Ну так, значит и третий был пьян! Но у него ещё и мундир…

     — Секундочку! Но ведь Толстой дважды повторил, сами на то упирали, что напоенных — двое, без мундира — один!

     — Гм, действительно… Будь и третий напоенным…

     — Толстой бы так и написал, что-де двоих напоили, а у третьего… ещё и!.. увезли мундирную одежду…

     — Н-да… Ну… очевидно, такое бывает… Так вы отныне… чем не толстовед?! Но… цитаты, контекст… точны?

     — Наиточны. Один к одному.

     — То есть… нам ничего не мерещится?

     — Нет.

     — Ну!? И разве ж это не удивительно?

     Пауза

     — Нечему удивляться. Некому удивляться. Вот о чем подумал я… Язык сознания сильнее человека. Да!.. Ведь наши глаза и уши от века констатируют расцивилизовывающие нас кровь и ересь. Наши мысли ужасны… И только язык сознания является первопроводником наших реакций, нетерпимее иных сущностей отвергающий конкуренцию дьявола.

     — Ого!

     — Что видят наши глаза? что слышат уши? Чем они досаждают разуму?!

     — А знаете, вы меня задумили!

     — Так вот… И язык сознания говорит глазам и ушам: «Ваше молчание неоправданно». Язык сознания говорит мыслям: «Вы поток, но я — плотина».

     — Хотите сказать, что если есть стихия сознания, то и есть как бы электростанция таланта? И ты хваток и прижимист… Но а как же пагубное отражение… обуздывания стихийного потока на общей экологии… в данном случае — экологии мышления?

     — Ну… видимо, лексикон превосходит основные словесные потребности человека, потому что человеку практически всегда приходится… подбирать слова. Большинство же своих мыслей человек вообще не переводит в слова, в виду патологичности этих мыслей…

     — Хорошо, что патологичность эта пока еще поддается собственной критике!.. Кажется, сейчас и нам подадут чай…

     — Хорошо-то хорошо… Но меняются времена, и таковые мысли постепенно высвобождаются, вбрасываясь в современную им логику жизни. И в море рассудка впадают всё более ядовитые реки чувств.

     — Да, увы… Уже почти всё случилось. И какова результирующая сила?.. То, от чего мы содрогаемся, оказывается, здорово влечёт нас к себе… главное, чтобы оно находилось от нас на расстоянии искусства!

     — А кем мы стали? Амбивалентность вкуса, плутократичность деяний, эгоцентризм быта, венерологизация досуга… уже научный гомосексуализм! в особенности, трибадия интерна…

     — М-да… Психиатры отказались от борьбы? и евгеники тоже? М-да… А слова заменим выстрелами!.. Жизнь… единственная радость перестает быть радостью… Или наши сегодняшние мысли — это мысли на сегодняшний день?.. Впрочем, чай… Зеленый… Дерзну предположить, что вы не против.

     — Отчего же… Помню, даже с салом пил. Кусочки сала в чае обезжириваются, становятся кальмарного вкуса…

     — Угостите еще папиросой.

     — Пожалуйста.

     — Спасибо… Итак, говорите, язык сознания… Гм, язык… Хотите сказать, что глотаем, не пережёвывая?.. Ну а… где ж тот порог, за которым стада превращаются в рати?

     — М-м… Любопытна динамика мифологии этого вопроса.

     — То есть?

     — То есть, я хочу сказать… о переходе от историзма ярких жизней реальных лиц к литературе бытоописаний персонажей, когда придуманная судьба составляет чьё-то бессмертье.

     — А-а! вот вы куда… Значит, если литература, а позже и кинемато-граф восславили своих героев, то уничтожили их в жизни?

     — Почему нет? Подумайте, что предпринять человеку, если он даже рукой не способен двинуть, как герой книжный или киношный, не способен к речевым конструкциям, проносящимся в обдуманных редактированных пространствах, населенных субъектами вдохновения, когда реальной демографической единице нет места в художественном контексте, кроме как иногда её образа и подобия!

     — Да… В ваших словах есть энергия правоты… Бурлят вымышленные страсти, а мы высоколобыми скопофилами следим за искусно организованной моторикой возбуждающих нас героев… Есть в этом… даже нечто олимпийское!

     — Это да. Но ведь оно не спасает. Ведь реальный человек в ответ обездвиживается во всех своих героических смыслах. То есть, хочу сказать, что и таковая гиподинамия скоропостижно умерщвляет нас, воинов толпы.

     — О, да. Деньги нынче не время, но движение. И мы начинаем привыкать двигаться только за деньги. И кстати. Вот ещё что… Да ведь наши искусственные герои, они же с незримыми заодно! — с читателями, зрителями. Герои-то эти для нас визави, а вот мы для них кто? абстрактный минимум?! Да герои слепы. Эти герои. Да… подумать только, от богов и мифологии люди подались, это ж надо… к обожествлению человека.

     — А человек согласен и рад, что герои, интеллект бесстрашия которых мы с вами не спеша анализируем, творятся уже самим человеком.

     — Во даём. Он — из глины, а мы — из эфира!

     — Так люди еще и веруют в таких божеств, веруют с любовью, оказавшей бы честь любой мировой религии!

     — Желая быть замеченными Богом, красуемся перед людьми?

     — Пожалуй. Ибо дочеловеческая природа безбожна. Потому что на фоне воображаемой философичности природы всё состояло из безропотного периода взаимопоглощения. А уж объявив человека венцом творения, а всё предыдущее стружкой абсолюта — первое прогрессом религии, второе религией прогресса — человечество принялось рыскать в поисках возможной, да ещё и управляемой безнаказанности! Безнаказанности за алчную материализацию спиралей своего сознания и всё более трагические последствия собственной жизнедеятельности.

     — А кроме человека никто не против естества природы. Или же человек изощрённее против, а потому разрушает сам, но ужасно боится быть разрушенным… И, похоже, только поэтому верует в Бога. Но даже веруя только поэтому, он верует един, и поэтому замкнут в природе своей единообразности… Человек способен кое-как понимать исключительно человека, всё иное он препарирует в морге наук… Потому всё, что мы видим, это, возможно, надгробные возвышения кладбища а-ля натюрэль.

     — Религиозность… Человек-то верует, но вот человечество в целом… В общежитийном масштабе, религиозность скорее телесные пиршества юнца сознания, нежели зрелая породительная суть отцовства. Религиозность, в принципе, по мозгам любому представителю здравствующих поколений, великие же истины зачинаются… максимум раз в тысячелетие.

     — А что! давайте доукрупняемся до водно-углеродного шовинизма! до вообще вероятности возникновения жизни во Вселенной как… всё равно какого числа, ибо — в степени минус сорок тысяч! Что ж тогда скажем о человеческой планете, на которой жизнь возможна лишь пока Солнечная система находится между рукавов галактики, а не в неизбежном одном из них?! Да и просто, пока Солнце ядерничает…

     — Что вас смущает? Нам определен некий параметр доступности. И любая мысль находится в его объёме… Надеюсь, вы согласитесь, что не только сумма, но даже и произведение всех наших представлений о бесконечности признаков Вселенной не даст в результате истинную бесконечность её признаков?

     — Нет, я согласен, что если мы способны, то где-то и обязаны принимать к сведению все возможные состояния окружающей среды, во всех её микро и макро… Но что известно нам? Ноль целых и чуть миллиардных — каждому…

     — То-то! Кто сегодня вознамерится утверждать что есть самое малое и что есть самое великое? Это-то в наше хроническое время, когда кошелёк эфира содержит неподконтрольно что… какие отмываются мысли!.. И какие же? Что жвачка стала оральной прерогативой, а грудное молоко перестало?! И это-то после вековых догм костра!?

     — А это не гуманизм, часом?

     — Да ведь гуманизм это для человека только! А законы человеческие, как и законы физические, перестают действовать, увы, уже — за известными пределами. Потому не удивительно, даже если нас ожидает не самая краткосрочная из уже известных эр — эра беззакония и бессловесности.

     — Ага, понимаю! Потомок, ты страшен…

     — А что уже сегодня, что есть такое честной народ? Он глохнет от говорящих, но невидимых денег! Он мечется, критически усиливая гвалт немногих… И всё большее число молокососов превращается в кровопийц.

     — Н-да… Престолы стали исключительно мешками.

     — Да, напомню, может быть, что количество исторических мест на материках поколений, условно говоря, ограничено.

     — Это да, это уяснили!.. И то, что для переживания разнообразий так называемой настоящей жизни излишни все потенциальные её переживатели, уяснили тоже.

     — А потому… большинство глаз, ушей, глоток и рук с ногами работают вхолостую.

     — Недоумеваю… Большинство не всегда было добром, но оно всегда было силой!

     — Ну а что видим мы? Большинство бедных считает, что будь оно — богатым, оно было бы нравственней! но у него ничего не выходит… Почему?

     — Может быть, потому, что ему противостоят лица в мишуре униформ? лица, которые просто боятся ходить по улицам в обыкновенном цивильном платье, в поисках человеческих благ?

     — Гм… Да ведь знать и чернь объединяли войны, а не трофеи!

     — Ну, это пока войны были векторами культуры. А теперь, видно, достаточно и того, что реки крови текут под нашими кожами.

     — Течёт… вода, границы сметаются саранчой байтов. А ежели, как выясняется, уже и с астрономической колокольни планета людей суть спокойный объект, обыватель и зевака, то, видимо, естественно и обмирщение дум человеческих, когда никаких приличествующих катаклизмов сознания… Уу-гу-гуу… у-гуу-у-гу-гуу… Уу-гу-гуу…. О чём вы думаете?

     Пауза.

     — О мысли.

     — И что вы о ней думаете?

     — Что она столь всеобьемлюща, что не предполагает ни моего, ни чьего бы то ни было присутствия.

     — Ну и что из этого следует?

     — Следует то, что мрачный удел персонажа — быть в зависимости не от провидения, а от правописания:

     — Люди разучивают новый инстинкт.

     — И что получается? Толстой создаёт Каренину, но она так плохо кончает.

     — «…Вспыхнула более ярким, чем когда-нибудь, светом, осветила ей всё то, что прежде было во мраке, затрещала, стала меркнуть, и навсегда потухла…»

     — Гм, очень поэтично. Это по поводу…

     — Да… Это последнее обращение Толстого к ещё живой, но уже погибающей Карениной… О её свече над книгой жизни.

     — Мне по душе, как вы точно и к месту цитируете полюбившийся труд… Видно, достаточно одной книги, чтобы ничего менее не знать более… Помнится, «Анне Карениной» предпослан эпиграф из Библии… Бывает так, что открываешь Библию и… в каждом стихе роман…

     — Да, Библия могущественна. Но и Библия… наполовину языческая… Вы только

     представьте себе, как Толстой Библию читал! Поза, брови, кулачище!..

     — Это да!

     — А вопросище какой установил! Или жена должна быть верна мужу, или место её — на рельсах.

     — О!?

     — А что вы думаете… Да после явления Карениной легиону неверных жён снился соответствующий кошмар!

     — Гм, не один бы паровоз забуксовал…

     — К тому ж, всё в мрачную диковинку… Железные дороги только-только обозначились, досформировывая страх перед машинами… И в этот страх, под эту жуть Толстой бросает Каренину…

     — Каренин-то, каков герой! Корректнейший носитель морального права на свободную любовь! Даму вперёд… А!? Жизнь он — слушал! Вот для кого семья незыблема, какой бы ни была её сторонность… Каренина осознала что есть грех не с Вронским, но благодаря мужу.

     — Показательно и то, что мужей, как Каренин, всегда больше, чем жён, как Каренина.

     — Имеете в виду развязку?

     — Имею в виду то, что Толстой потрясающе медленно демонстрирует. Так живописать свою блудницу возможно лишь… замахнувшись на краеугольное!

     — М-да, вывод напрашивается:

     — Именно. Толстой свою, куда более целомудренную, Магдалину — не прощает.

     — Ну да… В жизни чаще терпится, чем в книгах прощается.

     — Но Бог Карениной Толстой не предполагал, что Каренину знает не всю, мыслимую и осязаемую. Мало того, что персонажи, в общем их смысле, думают не часто… Бывает интересно важно, что там герой думает, когда, в тексте, что-либо делает… Им редко что снится, нам зачастую неведомы различные циклы их организма… А ведь это мелочи, приводящие фабулу в образцовый порядок.

     — Да… но ведь во всевозможных подробностях жизнь человеческая… просто неописуема, физически!.. И персонажи… не люди же это! Это генерация, сотворенных нами.

     — Гм, так вот, значит, Каренина… уже, собственно, за пределом досягаемости Толстого, за пределами повествовательной роли… пристращивается к опиуму и морфину! сама того не соображая!.. Ведь всё это были лекарства… Пока ещё клинические картины токсикоманий пребывали вне патогенезов, обмозговываемых медициной.

     — И даже в толстовской голове…

     — Даже. Там, где признаки личностной нестабильности Карениной сопутствуют её интоксикации. Толстой скорее интуитивен, чем сведущ. То были другие времена. Англия ещё не объявила войны Китаю из-за

     опиума, наркотический вопрос не вентилировался на государственном уровне, большинство было избавлено от наркотиков дороговизной их не первой необходимости, спиртуозным укладом русского сердца… Так что, потчуемое фармацевтами меньшинство до времени оставалось в неведении таящейся опасности…

     — Интересно. Хотите продолжать?

     — Толстого, как никого, занимало здоровье его героев… А последние часы Карениной — это уже абстинентные переживания. Чтобы уснуть, ей мало обычной дозы опиума, она принимает ещё. Утром у неё и расстройство памяти, и чужое лицо, и тревога за свой рассудок: В разных частях своего последнего передвижения она раздражительна, возбуждена, встречающиеся люди для неё и внешне, и внутренне, сплошные уроды… Ей мало… Разумеется, Каренина не хроническая наркоманка… Наблюдается негативная привязанность. Скорее, яркий дебют абстиненции стал каплей, переполнившей сосуд её отчаяний.

     — Но ведь бывает же так, что волна, потопившая судно, на берег еле натекает!.. То есть… не многовато ли на ней сошлось? И темный страх машин, и бездонность психики, и… Ну какая-то всеохватывающая покаранность!

     — Можно говорить и об этом… Я же вёл к тому, что персонаж своему творцу подконтролен не абсолютно. И тут возникает, полагаю, несложная, параллель… Курите, пожалуйста.

     Пауза.

     — Гм, благодарю… Увы! Человеческие трагедии в виде максимально художественных повествований ничто в сравнении с теми ужасами, отовсюдная информация о которых сегодня, кстати, даже не перебивает нам аппетит…

     — Хотите сказать, кроме счастья…. иного знать не желаем?

     — Да что вы! Морфологические особенности прихода индивидуального счастья… напоминают уже эффект падения, слюнной влаги на некий лист большого шумного дерева под твоим окном в засушливую пору… Лист, понятно, в восторге, он сияет от счастья! Иззеленённый!

     — Вас послушать, так людям бы жить так, чтоб друг дружку и через стену прилично было видеть.

     — Да ну что вы… Пожалейте людей.

     — А они уже мало что переживают адекватно.

     — Да… Не догадаться, пожалуй, труднее.

     — Мы-то говорим про это, а вот Толстой это вписал в Каренина.

     — О, я восхищён этой поделкой Толстого!

     — С Карениным не всё однозначно… да, тут ещё вот что… У реального человека, в отличие от персонажа… тускло выражена мотивация…

     — Ну так зато персонажу труднее выжить! Все его, ему чуждые проявления, в идеале, задерживаются в фильтре черновика…

     — Но и не забывайте, что мотивация, в общем-то, материальная функция… А высокая потребность в достижениях сегодня, чаще приводит людей к бизнесу, чем к стихосложению, а уж герои… те вообще роботизируются…

     — Вы, кажется, были готовы про Каренина…

     — Да… Каренин не жертва, он своего рода и титан… но через которого Толстой изображает неадекватные переживания адюльтера… довольно безжизненные переживания. А ведь в жизни переживания измены, бывает, немногим уступают переживаниям смерти родителей, утраты Отчизны… Лишались рассудка, рубили с плеча!.. Каренин же почти спит там, где его эмоции — следствие измены жены… Толстого так задевает что-то, что он лишает Каренина и похорон жены и вдовых раздумий… А вот не доверил ему Толстой… Зато у Лёвина, в противовес, свадьба в шесть глав!

     — Ах, вот оно что!.. Ну… описания похорон Карениной потому, возможно, нет, что с самоубийцами возникают известные трудности на церковном уровне… Отпевают неохотно, за тройные деньги: Ведь Толстому и так достало расхождений с духовенством… А опиши он эту процедуру — как умел!..

     — В любом случае, у Толстого имелись на то основания.

     — Нет, с классиками забавно! Сколькими томами онаучены мысли, а то и нюансы их сочинений словно бы в попытке показать, что сами по себе классики вряд ли имели представление, что творят, вряд ли предполагали, что… Да и вообще! Если так подробны все необходимые умозаключения даже и при проникновении в толщу абсолюта, неужели истиной — всё — закончится, а не началось?!

     — Знаниям безразлично, знают ли их. Знания необъятны. Познание бесконечно, а потому невозможно… И незнающие станут знать, что знающие перестанут — знать…

     — Но ведь неба больше, чем воздуха.

     Пауза.

     — Небо, да… Да… Сегодня не холод, а холодок.

     — Октября седьмое…

     — В воздухе развешивается сырость… В мороз она задубеет.

     — Чудо.

     — Гм, что?

     — Ничего… Вас я внимательно слушаю.

     — Да-а… Бывают дни, когда забываешь отрывать листки календаря — длить… эту неукротимую осень… Вчера особенно… А сегодня, с вами!?

     Закружились… вместе с пылью!.. Это всё Толстой, всё его густонаселённые лабиринты…

     — Вы кстати о нём. Хотел спросить…

     — Да?

     — —В заглавии романа женское имя… Воображение рисует, читай не читай, женщину… понятно, что стройную и пригожую: И вдруг — такая, противоположная образу сообщающемуся заглавием, толстота книги!

     — Ну будет вам… гм, гм… Толстой сообщает о… приятной полноте Карениной… Вобщем, взгляните на книгу другими глазами.

     — Непременно… А вы расскажите о вчера. Ведь с Толстого никогда не будет довольно… Или о друге. Помните, сказали, что позже…

     — А, так это об одном и том же!.. Вчера… сидит мой друг… Николай… на оттоманке, в ожидании отопительного сезона во всём шерстяном и кепке… кисти рук в рукавах, это личное, и говорит, что нету энергии ни читать, ни курить… Я имел честь зайти в гости с дамой, во второй комнате библиотека… В квартире температура быдла! В сознании цвета заклинаний смерти!.. Друг смотрит в окно… Какое огромное небо! Но зачем ему надобен зритель? неужели оно тщеславно?! Всё это он говорит.

     — А… что же дама?

     — Она в библиотеке… Что-то ботаническое… Выглядывает меня, ей нужна стремянка.

     — Так… Гм… А друг?

     — Не стесняйтесь малого в большом, говорит, любое движение полезно.

     — Гм… С ним… что-то произошло?

     — Да… Однажды он разминулся с хорошенькой девушкой: он ей «здравствуйте», она ему «спасибо». Потом он как-то… подал ей руку и спросил, не желает ли она, чтобы он делал это чаще… Но…

     — А ну подвинься, тишина!.. И что же?

     — Но мозг чаще забывает о теле… И друг вскоре ушёл искать родину предательства. Это он так говорит.

     — А что же умопомрачившая его девушка?

     — А она поднималась по стремянке.

     — О!.. И друг?..

     — А друг, согревшись смутным порывом, развёл прямыми руки в стороны, замер так надолго, и после подробнейших рассуждений себя пугалом, самолётом, вертолётом, надгробным крестом и пластырем, с видимой неохотой опуская изнурённые руки, сказал, что был он сейчас менее пародией на Христа, чем весь остальной мир…

     Пауза.

     — Вы надеялись, что ваш друг узнает её и…

     — Да… Надежда оказалась классически напрасной.

     — А… что из ботаники её интересовало в библиотеке?

     — Не знаю… Хорошо бы — незабудки…

     — А вдруг мы живём для того, чтобы было что вспомнить?

     — Избранничество многолико, но в одном одно: рождение человека — высшее достижение его. Ведь он был одним из миллиарда претендентов отцовского посева… А остальные погибли. И большей удачи не жди.

     — Странно…

     — Странно всё. Что конкретно вы имеете в виду?

     — Философию анатомии.

     — Не понял. Не пойму?

     — Как вам сказать… Почему человеческие орудия любви так близко расположены к… да ещё и сопричастны отходовыводящим путям организма?.. А вот мозг… в отдалении. Ему претит подобное соседство?

     — Предельно весело. Кажется, что высказываемый уровень натурализма оправдывает уже почти массовые светопреставленческие предощущения. Но, между тем, дудки, жить человекам ещё колоссально долго, и грядущие школяры не то, что выговорить без запинки, а и записать затруднятся, рука отвалится, цифру текущего года! А уж первые два тысячелетия нашей эры предстанут в сознании их разве что эквивалентном исторического мгновения, не более… Когда это наступит, оно не раздавит?

     — Да нет, летоисчисления, необходимого нам, не будет. Оно, пока одна тысяча девятьсот девяносто восьмой год и немного далее, а далеко потом цифр уже не будет.

     — Что значит не будет? Ну что, не будет что ль десятитысячного года? Или что, миллиардного не будет? И того числового нагромождения между ними?.. Ну, возможно, настанет ренессанс римских чисел.

     — Этого никто не знает.

     — Да что тут знать, господи! Всё симметрично. Как возникала жизнь на земле миллиарды лет, так и исчезать с неё будет не меньше.

     — А, то есть, заявляете, что апокалиптический ор нашего века так отстоит от реальной временной величины, отпущенной нам, что представляет собой непростительно задолговременную панику?!

     — Да! Образно говоря, мы обделались на своих первых секундах жизни.

     — Гм, ну прямо, как новорождённые…

     Конец






Журнальный зал

мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   
© 2005-2011 «Всемирная Литафиша»       о проекте  реклама  сотрудничество