мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   

Новые публикации

26.10.12 | Андрей Коровин: "НАШ ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕК БУДЕТ БРОНЗОВЫМ"

Автор: Андрей Коровин

– Андрей Юрьевич, в Википедии написано, что вы – «один из немногих активных организаторов литературного процесса в Москве и других городах». Насколько это соответствует действительности?

– Википеди читать дальше...


29.09.2012 | Валерий Прокошин. «Ворованный воздух»

Автор: Елена Сафронова

Валерий Прокошин. «Ворованный воздух». — М., Арт Хаус медиа, Библиотека журнала «Современная поэзия», 2012

Три года назад, 17 февраля 2009 года, не стало Валерия Прокошина (1959-2009) — одного из с читать дальше...


Периодика

Сетевая Поэзия, № 2(2), 1 сентября 2003

возврат в оглавление номера

Стихи

Кирилл Ковальджи

. . .



старая пластинка

Компьютер, CD-rom,
дисплейные картинки —
интерактивный мир
из виртуальной мглы…

Стихи, мои стихи,
вчерашние пластинки,
проигрыватели
корундовой иглы…

Старо, я говорю,
смотри в глаза прогрессу,
а что не интернет,
то, как верлибр, старо.
Даешь евроремонт!
Да здравствует процессор!

Кружится впереди
гусиное перо…


* * *

Перелетные птицы на зиму
улетают на юг.
Север нам отведен. Это нас ему
с головой выдают.
Нас Россия в рассвет по росе вела,
по лесам, где зверята.
Северянки мои на севере
и северята…


Борису Чичибабину

          Есть в Крыму Коктебель,
          там была наша жизнь хороша —
          Сном развеялся Крым с Коктебелем
          Б.Чичибабин «Кириллу Ковальджи»


Говорить по душам все трудней в наши душные дни.
Доверяю стихам, но приходят к поэтам они
С каждым годом все реже и реже.
Пусть ползет полосой за волной серой гальки накат,
Как подаренный грош, за щекой — сердолик и агат
Все еще бережет побережье.

Я охотно отдам за хохлацкий купон по рублю,
Лишь бы встретиться нам - вдалеке я молюсь и молю
О всевышне дарованном часе,
Долгожданном, когда кипарис заволнуется весь,
Тиражируя весть, что Борис Алексеевич здесь,
С Лилей он на заветной террасе.

Те же розы, кусты тамариска и россыпи звезд…
Море, знаешь ли ты, что Россия — за тысячу верст,
Что твой берег — уже зарубежье?
Думал ли Коктебель, дом Волошина и Карадаг,
Что граница, кромсая страну так и сяк,
Побережье на ломти нарежет?

Катастрофа, державный склероз, но не верится мне.
Как и Вы, я прирос к этой вечно несчастной стране.
Не согласен я с горем, хоть режьте.
И пока я живу и дышу — наяву и во сне
Неустанно ищу у расколотой чаши на дне
Я последнюю каплю надежды.

Как нам быть, дорогой, с разделенной и горькой страной?
А у ней на большой глубине есть запас золотой,
С оскуденьем нельзя примириться.
А во мгле у поэтов есть свой нерушимый союз,
Потому на земле никаких я границ не боюсь,
Как велят нам бессмертные птицы.


* * *

В день осенний у дома Волошина
говорю я не то, что положено:

— Я тебя не увижу зимой,
Коктебель, отправляюсь домой.

Жаль, что ты — не моя колыбель;
я прощенья прошу, Коктебель.

Было лето на лето помножено
для меня, а судьбой для Волошина —

круглый год до пурги в декабре,
до последней норы на горе…


из цикла «Москва—93»

1.

На бывшей площади Дзержинского
(прощай, чекист! прощай, чекист!)
играет полонез Огиньского
(подайте рублики!) флейтист.
А я иду и тихо думаю,
что снова — быть или не быть:
неволю выдюжив угрюмую,
теперь бы волю пережить!

3. На малой грузинской

У лестницы костела,
что превратился в склад,
среди бобин тяжелых,
где провода висят,
стареющий католик
под взмахи птичьих крыл
поставил шаткий столик
и Библию раскрыл…


* * *

В сорок пятом зимой в комнатенке с верандой
у тети Розы жили три квартирантки —
то ли сержантки, то ли лейтенантки.

Я был младше их года на три-четыре,
мне пятнадцать стукнуло. В послевоенном мире
пел патефон за стеной в той квартире…

Из-под пилотки локоны золотые,
гимнастерки хэбэ с ремнем, как литые,
сапоги-сапожки — тук-тук — позывные.

Фронтовички призыва последнего года,
им досталась война другого, победного рода:
Бухарест, Белград, Будапешт… Из похода

кое-что перепало им: полуботинки,
шали, пудра, чулки, керосинки,
а еще открытки, картинки, пластинки…

Вечерком, как на вахту, заступали поклонники,
капитаны, а, может, и подполковники,
а пока — примостились на подоконнике,

зазывают меня, начинают шутки-расспросы,
улыбаясь, одна предлагает мне папиросы,
другая сплетает и расплетает косы.

Одна говорит, чтобы я не стеснялся,
а так вот сразу взял и признался:
хоть раз с девчонкой поближе я знался?

Быстрый жар обдает меня до макушки.
Мать зовет: — Ты не слушай их. Шлюшки.
Ночью душно мне на моей подушке.

Слава Богу, теперь вместо бомб — гулянки,
в кружках спирт, на газете консервные банки,
все путем, не случись с «буржуйкой» подлянки…

Шум под утро: по пьянке компания угорела.
Одна к нам шастает то и дело
За лимоном. Шинель на голое тело.

Во дворе гуляки зябко сутулятся,
офицеры в белье, словно мокрые курицы,
Хорошо что не видно их с улицы.

Сокрушается мама: — Что за дурешки!
Без войны хотели погибнуть, как кошки…
А у той, у одной — шинель да сапожки…

Послевоенных южных ночей лихорадка.
Жаркой гарью ноздри щекочет сладко.
Полстолетья прошло — угорелая снится солдатка…


cherchez la femme

Роковые женские судьбы двадцатого века…
Жены, подруги, соратницы…
Александра Федоровна, дети и бывший монарх —
всем погибель в Ипатьевском доме.
Клара Петаччи с любовником дуче —
расстрел и повешенье вниз головой.
Ева Браун выходит за Гитлера,
чтоб назавтра на пару покончить с собой.
Чета Чаушеску — старик и старуха
торопливо расстреляны в день Рождества.
Александра, Клара, Ева, Елена —
власть, любовь и совместная точка в конце.

Воцарились две Нади в Кремле,
одна, еще молодая,
грозному мужу смерть предпочла,
другая при непохороненном муже состарилась,
упал на колени Жаклин окровавленный президент,
Цзян-цин убивает себя — вдова великого кормчего,
Кто еще и когда?

Может, больше никто не успеет
в этом веке — конец ему скоро…
Я гуляю по набережной Коктебеля,
ранний вечер, луна плывет одиноко,
грохотание модного рока, миганье огней —
танцплощадки огромная раковина
совершенно пустая, но вот в середину
выбегает джинсовая девушка,
извивается стеблем, руки воздев,
танцует сама для себя
одинокая под одинокой луной…

Что ее ждет? Что задумали звезды?


смерть мамы

Не умирала — умерла
перед рассветом в день осенний.
Пирог спекла. Под воскресенье
была по-детски весела.

Не умирала — умерла, —
твержу — сень Божьего крыла
ей миг мучений сократила,
но, Господи, ей страшно было:
свечу зажгла и уронила,
свою жиличку зря звала.

А я, не зная почему,
как будто кто ударил током,
проснулся в городе далеком,
уставился в немую тьму.

В безмолвии со всех сторон
готов к тому, что нет возврата
был до того, как телефон
взорвался в доме, как граната.

Себе внушаю виновато:
Был просто сон, стал вечный сон.
Открылась маме тайна эта.
Недолгий страх переключен
ей был на свет иного света.

Но — на полу. Но — неодета.
Одна во тьме. Последний стон…
Прости меня…


* * *

Листы рассыпаны. Мне надо их собрать.
Судьба несброшюрована. Страницы
опять от сквозняка по половицам
летят то за окно, то под кровать.
Хватаю их, боюсь, что не успею;
вся музыка — водой сквозь решето…
Я сохранить все ноты не сумею,
а тень моя смеется: — Ну и что?


из цикла «Молодость. Сны»

Спасибо хоть за сон. Я снов уже давно
не видел… Мне его навеяла морская
волна, и в разноцветной гальке дно,
и сам сентябрь. И тишина такая,
что слышен мне твой шепот, словно нет
ни верст, ни лет, а лишь в росе рассвет…

Я спал, я видел сон. Я был влюблен. Мы были,
как дети, счастливы. И тыльной стороной
ладони я ласкал твое лицо. Мы плыли
в улыбках, как в лучах…
Вдруг сердца перебой
от пробуждения, как будто от измены,
и снова потолок, и стены, стены, стены…


Июль. Переделкино

Улыбка твоя и упрек
теперь обрели надо мной
такую же власть, как урок
игры между светом и тьмой.

Холодный солнечный день,
и каждые полчаса
бегущего облака тень
охватывает небеса.

То снова рубашку надень,
то вновь ее сбрасывай с плеч…
Холодный солнечный день
спешу уловить и сберечь.

Мелькнул полстолетия миг, —
здесь тот же сосновый свет…
Как скроется солнце — я сник,
как выглянет — старости нет.

Пусть лес все на том же холме —
над ним самолет-стрела…
Пусть кладбище в полутьме —
закат златит купола…


* * *

Вариант виртуальный романа
наблюдается:
поезд ушел…
Постарела Каренина Анна,
пишет Вронскому:
— Все хорошо.

Не судьба.
Без вины виноваты,
друг от друга отводим глаза.
Долго вал обещался девятый,
разразиться грозилась гроза…
Не герои мы и не уроды
и, сходя, не сошли мы с ума,
вездесущие громоотводы
защитили наши дома.
Продолженья не будет. До гроба
только память сумеем донесть
потускневшие, тихие оба,
сохранившие верность и честь…


из венка сонетов «Круги спирали»

I

Когда, дрожа, слились во мраке двое,
Душа у них легка, а плоть сладка.
Незримо обступают их века
И Млечный Путь, как существо живое.

Творится дело, в сущности, простое,
Но буду вызван я из тайника.
Ждут облака, когда глаза открою,
И отклика ждет лепет родника.

Внутри самим себе мы незнакомы.
Красивы ли, умны ли хромосомы,
Где гениальный шифр, как на листе?

Влюбленные набаловались ночью,
Чтобы невольно, как бы между прочим
Взойти звезде в утробной темноте.

IV

К единству в бесконечной полноте
За Солнцем вслед - вокруг людей мгновенных
Плывет Луна среди созвездий пленных,
Блаженная в духовной нищете.

Рожденные доверьем к доброте,
Мы состоим из свернутых вселенных
И свернуто печатаемся в генах, —
Я теми был, а мною будут те…

Яйцо и Солнце — знак один опишет.
Бог больше бесконечности. Превыше
Любви сама любовь. Пусть на хвосте

Разносит весть в день рождества комета:
В который раз я удостоен света!
Дитя есть дань первичной чистоте.


* * *

«А король-то голый!» — крикнув просто,
мальчик мир сумел заворожить…
Кто ответит — стал ли мальчик взрослым,
смог ли он до старости дожить?


* * *

— Мне скверно живется. Мне трудно согреться.
Я скептик.
Я бывший романтик. Я осень.
Простите меня.
Не я виноват —
Это старится век-эпилептик.
Я бедный синоптик,
доживший до черного дня.


поэт

Монографии все длинней,
сколько прожил — подсчитано — дней,
сколько слов написал — просуммировано,
все увязано, зарегистрировано,
истолковано, проштудировано,
а он жил глупей и больней:

жизнь короче, чем толки о ней.


после долгой разлуки

Здесь царствовал когда-то я,
здесь были дом, семья,
моя любимая, друзья
и молодость моя.

Да, башни крепости — в строю.
Лиман и небеса…
Калитки, окна узнаю,
Былые адреса.

Но время вымыло навек
и выбило из них,
как будто новый был набег,—
всех подданных моих.

Такая встреча: город мой
похож и непохож,
переменился — не чужой,
но отчужденный…
Что ж,

забыв меня, моих друзей,
он, продолжая жить,
музеем юности моей
не собирался быть!

Пускай слетелась на лиман
чужая ребятня:
бежит к лиману мальчуган
похожий на меня.





Журнальный зал

мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   
© 2005-2011 «Всемирная Литафиша»       о проекте  реклама  сотрудничество