мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   

Новые публикации

26.10.12 | Андрей Коровин: "НАШ ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕК БУДЕТ БРОНЗОВЫМ"

Автор: Андрей Коровин

– Андрей Юрьевич, в Википедии написано, что вы – «один из немногих активных организаторов литературного процесса в Москве и других городах». Насколько это соответствует действительности?

– Википеди читать дальше...


29.09.2012 | Валерий Прокошин. «Ворованный воздух»

Автор: Елена Сафронова

Валерий Прокошин. «Ворованный воздух». — М., Арт Хаус медиа, Библиотека журнала «Современная поэзия», 2012

Три года назад, 17 февраля 2009 года, не стало Валерия Прокошина (1959-2009) — одного из с читать дальше...


Периодика

Илья, № 5, 1 мая 2006

возврат в оглавление номера

Санкт-Петербургский дом Ильи, эссе

Алексей Филимонов

. . .



Поэтика стихотворения Ильи Тюрина «Санкт... (Фрагменты путеводителя»).

Алексей Олегович Филимонов родился в 1965 году в городе Электросталь Московской области. В 1990 году окончил факультет журналистики МГУ, в 1995-м также Высшие Литературные курсы при Литературном институте им. Горького. Член Союза писателей России с 1997. Автор книги лирики «Ночное Слово» (СПБ, 1999) и статей о русской поэзии от Державина до наших дней. Исследователь творчества Владимира Набокова. С 1998 живёт в Санкт-Петербурге. Член жюри Илья-Премии (2006).

                    Кирпичный дом – множество вавилонских книг.
                         Илья Тюрин. Из дневников

                    В Петербурге мы сойдемся снова…
                         Осип Мандельштам

                    О Север, Север-чародей,
                    Иль я тобою околдован?
                     Иль в самом деле я прикован
                    К гранитной полосе твоей?

                         Федор Тютчев


Духовный Путеводитель, оставленный нам Ильёй Тюриным в баснословном году смертей и рождения нового поэта и мыслителя Ильи Тюрина, переносит нас в Санкт-Петербург, словно зримый из зазеркалья Реки Врёмён в некую верстаемую библиотеку, проступающую в полумгле времени.

«Мы жили тогда в гостинице «Октябрьская» (обычном пристанище московских журналистов), – вспоминает мама Ильи Ирина Медведева, – я в первый же день сказала Илье: «Записывай впечатления». Он согласился, и каждый вечер перед сном исправно записывал… по строфе будущего стихотворения «Санкт… Фрагменты путеводителя» (14-17.08.1996). Сколько дней мы пробыли в Петербурге – столько и строф!»

Что оставил нам Илья Тюрин в скупых строках, написанных во время приезда, где почти нет образов, а контуры и тени предметов мимолётны и вечны одновременно, оставив нетронутой и нерасшифрованной «эту кладку Слов, скреплённых их собственным светом, загадку…», – писал Тарковский («Я учился траве, раскрывая тетрадь…»), увиденную и запечатлённую «У подножья перевернутого города», когда

         Плыла Нева с одним сплошным фасадом –
         Медлительна, но вечно впереди.
                   (И. Тюрин, «Элегия потери»)

– словно одной сплошной строкой вавилонского петроглифа, проступившего из Леты, отражающего перевёрнутый дом, опрокинутое время, устремлённую вспять реку.
Его второй приезд в град Петров – ключника и царя одновременно – «в августовский звездопад», был крайне насыщен, но конечно не только впечатлениями внешними – «шестое чувство» обратило его внутренний взор на едва различимое мерцание петербургской лиры:

         САНКТ...
          (Фрагменты путеводителя)

          «Что будет завтра?» Комната пуста
         Для вздоха улиц, посланного, чтобы
         Добить мой сон - поскольку и в устах
         Честнейшего он предварит «Ну что вы...»

         ***
         Вода живет и умирает стоя.
         Для сна – листая век, от скуки – дни.
         На что они ей – шум? Она на что им –
         Движенье мимо и помимо них?

         ***
         ...И мы затихаем, не слыша оваций. И деспот
         Не морщится в ложе, как будто. Но – лишь бы не вдаль!
         Для этого – камни. Поэтому – «здесь! Да, вот здесь мы
         Когда-то и были!..» И время нам вторит: «О да!»

         ***
         Взгляд, сбереженный небу, знает, где
         Его предел - на лестницах, что рвутся
         За фонари, монетами в воде
         Оставленные Богом, чтоб вернуться.

         ***
         Вправду конец, если помнишь, когда встречали.
         Поезд дрожит, словно ближе к воде – весло,
         Чувствуя город, что бродит в окне со свечами,
         Вытянувший оставаться: всегда везло.

         Санкт-Петербург, 14-17.08.96

Первое чувство от этого фрагмента небесных фресок – чувство сиротства, запечатлённое в стихотворении «Сон Иосифа», где стихия воды словно уподобляется человеческой речи, пытаясь выразить невыразимое ценой само-от-речения:

         Дрожь первых капель-самоубийц,
         Что, зажмурясь, бросаются с крыш-небоскребов.
          (И.Тюрин, «Сон Иосифа»)

Возможно, потеря и утрата петербургской культуры и невозможность возвращения к ней томили юного поэта в год его становления? Различал ли он тени прошлого?

«…Пушкин, Бродский, позднее – Мандельштам. Влияние этих гигантов на Илью разновелико, – пишет Ирина Медведева в очерке «Был и остался поэтом». – Пушкин – идеал, совершенство. «Пушкин – Божий псевдоним», – напишет Илья и этим скажет всё. Мандельштам – звук хрупкого времени и трагичного безвременья. Стихи Иосифа Бродского – закваска для стихов Ильи. Он и без Бродского был бы поэтом, но с Бродским поэтом стал. Хотя настоящий выброс стихов случился уже после смерти Бродского. Будто природа, почуяв пустоту, вновь попыталась заполнить её».

Бродский, Пушкин, Мандельштам – путеводители Ильи по кругам небесного и земного Петербурга, совершённого десять лет назад, города ключника и царя, где «тяжесть и нежность» архитектурной арлекинады, накапливаясь, словно перерастала в строфы.
Попробуем вглядеться в акварельные строфы стихотворения «Санкт…», увидеть за ними то, что открывалось свечению духовного взора сквозь прозрачные камни, воспользовавшись мыслью и мечтой Мандельштама о некой отстраненности слова от предметного мира: “Не требуйте от поэзии сугубой вещности, конкретности, материальности…
Разве вещь хозяин слова? Слово – Психея… И вокруг вещи слово блуждает свободно, как душа вокруг брошенного, но не забытого тела” (О.Мандельштам, «Слово и культура»).
Илья Тюрин называет город «Санкт…» – подчёркивая его священное начало для русской поэзии. Вторая часть подразумеваемого имени – от античного Петрополь до вульгарного Питер, кстати, нигде не употребляемого Ильёй. И Петербург, и Петроград, и Ленинград плодил полубесплотных писателей и художников, уходящих в метель неземных очарований. В сущности, все они двойники и, если можно сказать, дневники друг друга, понимаемые без человеческих слов. Александр Блок, внезапно встретив известного духовидца, заглянув в его глаза – или предстоящую бездну: «Во взгляде Соловьева, который он случайно остановил на мне в тот день, была бездонная синева: полная отрешённость и готовность совершить последний шаг; то был уже чистый дух: точно не живой человек, а изображение: очерк, символ, чертёж» (А.Блок, «Рыцарь-монах»).
В Летнем Саду, у дальней ограды, где сквозит ледяным потусторонним словом с Невы даже в жаркий день, притаилась малозаметная и совсем не идиллическая фигурка двуликого Януса, лица которого, не видя друг друга, одинаково лукавы при их непохожести и хранят искажённую улыбку сфинкса, будто спрашивая разгадку об этом городе, где взгляд человека и Бога сошлись в «точке искусства» (В.Набоков, «Другие берега»). Так же двулик, двоедушен и противоречив «Санкт…» до поры скрывающий своё сакральное имя… Град Ильи, возможно, одно из таких именований, доступное неземным теням.
Мираж города – сродни тому, где силой революцию он был приближен к первозданному замыслу. Сколь прекрасен был Петербург в начале 20-х, освободившись от гнёта материи, как бы кощунственно это ни звучало, и не обретя до поры новых владельцев! Полупустой Петроград словно наслаждался чистотой и незамутнённостью хрупкого облика. Блистала Адмиралтейская игла, подобна негаснущей свече, а тени персонажей, воспользовавшись дивной свободой, беспрепятственно перескальзывали, не наталкиваясь на материальные плотные свои подобия. Город переходил в Неву, становясь призрачным и необязательным близ Реки Времен.
Мост – попытка переправиться самостоятельно, без рокового провожатого, пешком или за умеренную плату. Охта – символ потусторонности, со старейшим полузапущенным кладбищем, урезанным шоссейными лентами и районами буквально на костях усопших. Может, поэтому есть в ней что-то зловещее? Или из-за неотторгаемой мысли о том, что по мосту, пересотворившему время над серебром реки (почти восклицание и призыв о речении, рождения стихотворения, диктуемого из реки ритмом волн), похожему на лондонский, когда-то не удастся возвратиться сквозь туман в большой город, к «рыданью рекламы на том берегу» (В.Набоков). И звенела как ответ в призрачной пустоте только одному ему присущая нота, воплотившаяся в петербургскую поэзию:

         На земле была одна столица,
         Всё другое – просто города.
          (Г.Адамович, «Что там было? Ширь закатов блёклых…»)

Петербург – это старая крепость, замок, резко очерченный и замкнутый. Дома Петербурга – поэма в камне, земная и надмирная. Близ реки ускоряется сознание:

         Когда я в комнате моей
         Пишу, читаю без лампады,
         И ясны спящие громады
         Пустынных улиц, и светла
         Адмиралтейская игла...
          (А.Пушкин, «Медный всадник»)

Собственно, трактовка Путеводителя Ильи Тюрина насколько призрачна, настолько и индивидуальна. Строки намного шире и глубже любого толкования, кроме авторского. В строках – услышать «душу, вспыхнувшую на лету», душу поэта и слова, где неумолчная «цитата-цикада» (О.Мандельштам) – не клочок пергамента, но живая бабочка:

          «Что будет завтра?» Комната пуста
         Для вздоха улиц…

С первой строфы «неправильная», но интонационно точная рифма - (как у Мандельштама: «обуян-Франсуа») – поиск новой гармонии стиха, который весь - в предощущении продолжения почти неслышного диалога.

         Вода живет и умирает стоя –

в человеческий рост, ибо какой мерой измерить её существование, поглощающее нас?

         Для сна – листая век, от скуки – дни.
         На что они ей – шум? Она на что им –
         Движенье мимо и помимо них?

«Откуда, как разлад возник?» – вопрошал Тютчев. Почему категория земных дней не совпадает со стихией воды, мерцающей столь тихо и призрачно?

         Для этого – камни. Поэтому – «здесь! Да, вот здесь мы
         Когда-то и были!..» И время нам вторит: «О да!»

«Живыми камнями» называли сподвижников Апостола Петра. И впрямь камни Петербурга не мертвы. Тираны – призрачны и преходящи. И тот «камень, который отвергли строители, сделался главою угла» (Мтф. 21:42).

         Взгляд, сбереженный небу, знает, где
         Его предел – на лестницах, что рвутся
         За фонари, монетами в воде
         Оставленные Богом, чтоб вернуться.

Духовный оттиск Ильи остался в нашем городе. Он словно вопрошает Хранителя города на Петропавловском шпиле «Ангел мой, ты видишь ли меня?» (Ф.Тютчев. «Накануне годовщины 4 августа 1864 г.»).
Черные, непарадные лестницы русской литературы, дожившие до сего дня, устремлёны в то небо, где бродит лишь одинокий взгляд Господа. Кому предназначаются оставленные монеты в воде, которые все – единая плата Харону? Именно здесь, в Петербурге, так измождена, истончена грань перехода между земным и горним, – о, сколько попыток анти-самоубийства совершал этот город, бросаясь вверх, где «крыши домов – указатели в небо»!
Что вызывает гнев «болотных бесов», чья жестокость не ведает преград? Не они ли – чиновники и чернь? Поэт единственный, кто может им ответить:

         Подите счастьи прочь возможны,
         Вы все пременны здесь и ложны:
         Я в дверях вечности стою.
          (Г. Державин, «На смерть князя Мещерского»)

         Не так ли вторит Пушкин:

         Подите прочь – какое дело
         Поэту мирному до вас!
          (А.Пушкин, «Поэт и толпа»)

Можно ли навсегда покинуть этот город, не возвращаясь в него? Изгнанники, неоднократно преодолевшие во снах призрачные границы, и так и не увидевшие его наяву, вряд ли согласятся. Возможно, один из последних снов Иосифа, проносимых сквозь тысячелетия – о вечном возвращении и вечном изгнании. Илья Тюрин словно чувствовал своё родство с изгнанниками, надеясь на будущую встречу, отделяемую стихией прибывающей воды вослед отходящему перрону:

         Поезд дрожит, словно ближе к воде – весло,
         Чувствуя город, что бродит в окне со свечами,
         Вытянувший оставаться: всегда везло.

Город отразился в окне Ильи, оставаясь в нём по сей день текучим пламенем свеч. «Оставьте Свет. Но не гасите света» (И.Тюрин, «Письмо»). Быть может, в одном из окон, подобных иконе, мелькает при мерцании свечи лик, угадавший пришествие Ильи и ожидающий его воскресения среди белых ночей и немеркнущих теней. Где это окно-око? Быть может, На Охте, где проходила юность Бродского под радужными арочными сводами? Большое арочное окно в зеркальном кабинете Державина, приотворяющем зазеркалье. Радужные арки светились над Иосифом, совершавшим паломничество по дворам юности на Малой Охте:

         Вот я вновь посетил
         эту местность любви, полуостров заводов,
         парадиз мастерских и аркадию фабрик,
         рай речных пароходов,
         я опять прошептал:
         вот я снова в младенческих ларах.
         Вот я вновь пробежал Малой Охтой сквозь тысячу арок.
          (И. Бродский, “От окраины к центру”)

Без преувеличения можно сказать, что поездка была навеяна Бродским и была данью его памяти, словно старший поэт завещал младшему частицу своего слова «ниоткуда с любовью, надцатого мартобря».

«Короткое эссе «На «Стансы городу» Иосифа Бродского» Илья написал весной 1996-го, уже предвкушая поездку а Петербург, – вспоминает мама Ильи, – И план его был такой: он хотел пройти по тем местам города, которые так или иначе были связаны с Бродским. Причем, хотел обнаружить их по строчкам стихов… И по мере возможности выполнил свое намерение. Не знаю, прекрасное ли знание творчества Бродского (а Илья буквально донимал меня тогда чтением его стихов наизусть), интуиция ли, но он без чьей-то подсказки (да и кто мог что-то подсказать тогда, в 1996-м) нашел дом Мурузи на углу Литейного и Пестеля, где находились эти «полторы комнаты» («а room and a half») в коммуналке. Мы долго стояли на противоположной стороне улицы, рассматривая балкон и окно квартиры, в которой Бродский прожил столько лет… Но когда я направилась к подъезду, чтобы войти в дом и подняться на нужный этаж (мемориальная доска уже была: ее открыли 24 мая 1996-го - в день рождения Бродского, первый после смерти), Илья решительно остановил меня: видимо, ему не хотелось разрушать очарования неизвестности, намека, фантазии – свои видения кружили его… А на Охту и вовсе отправился один… Через год те впечатления выплеснутся в строки стихотворения «24 мая 1940»:

         Год, как я вижу недолжное, лишнее;
          Праздную чуждое мне.
          Будто сегодня все мертвые ближние
          Пляшут в настольном огне.
          Или сознание делает сотую
          Злую версту за чертой –
          Будто я вижу твой берег за Охтою,
          И абажур золотой.
          Что там на стенах? Какие за стенами
          Звуки доступны тебе?
          Кто ты, покуда немыми сиренами
          В грубой влеком скорлупе?
          Кто тебе дал по канону сочельника
          Нимб твоих рыжих волос –
          Смутную радость жужжащего пчельника
          Будущих слов? или слез?
          Чей ты Иосиф? Где братья соседские,
          Где же волы у яслей?
          Эти вопросы последние детские
          В жизни, покуда мы с ней».

Поездка в Петербург – эзотерическая. Илья нашёл дом Бродского, но не перешагнул порог подъезда. Кто тогда бывал там, может понять, почему он интуитивно этого не сделал.
Кажется, только подлинный москвич – как Пушкин – может увидеть и понять Петербург в его истинной силе. Или ужаснуться и отшатнуться, когда неожиданно глухая

         …Появится стена. Из-за стены
         Не подадут – не только руку – голос.
          (И. Тюрин, «Стихи на пустой коробке»)

Другие Дома – немые свидетели гибели и распятия – бывший «Англетер», Фонтанный Дом, дом Блока…
Илья Тюрин, быть может, один из немногих, кто сохранил и преумножил в «горнем клире» (Е.Боратынский) целостность традиции серебряного века в его единстве и разносторонности, но, увы, слишком мало времени было ему отпущено. «Здесь персть моя. А духа нет» – словно говорит Державин от лица всех поэтов, которым тщетно стремятся подражать «словами мёртвыми и злыми» (А.Ахматова). Протест против приёма, осложнение от которой – «болезнь иронии» (А.Блок) нашёл у Ильи Тюрина категорическое обоснование в критическом разборе классической работы, посвященной «Шинели». Поистине, какой может быть «приём», если гибнет, человек, его душа? Сама тема гибели, и все описания ужасов давно уже стали клише и девальвированы. Так много было страданий, слишком много дежурных слов написано и произнесено.
Стихи Ильи Тюрина нельзя назвать типично московскими. Если под московской поэзией понимать «византийскую» перекрестную насыщенность, а в петербургской – приметы города и эмоциональную отстранённость, то поэзия Ильи, московская и петербургская одновременно, включает в эти понятия неизмеримо большее, ибо её основой является живая мысль, подобно образу и символу этого слова в древнерусской литературе – мыши или белке, «растекающейся мыслью по древу» мировой культуры. Важны те линии гармонии, которые стих Ильи перенимал у города, на глазах теряющего свой облик. После двух революций гармония стала исчезать. Изувеченные внутри и снаружи дома утрачивали импульс единения, невольно воцарился хаос. Колесующая Фортуна дробила контуры, запахи и отголоски небесного стиха…
Петербургская тема и петербургский миф продолжает мерцать и пульсировать в едином ритме, как бы далеко во времени и пространстве не отстояли друг от друга её создатели и летописцы. «Второй вход», зазеркалье парадного подъезда, зияет для «бедного пешехода» Евгения из Медного Всадника, чей дом смыт мстительной стихией. И для Мандельштама, не обретшего стены «халтурного, злого жилья»:

                   Дом для пешехода
         Уже постольку означает грусть,
         Поскольку в нем тот знает оба входа:
         Парадный первый, видный исподволь,
         Как будто жизнь его внутриутробна,
         Но вещь сама перерастает в боль,
         Когда второй предвидеть мы способны.
          (И. Тюрин, «Черная лестница»)

В окне, незамутнённом хрусталике вечности, маячит двойник «четвертованный за триединство» (И.Тюрин, «Моему имени»), он виден и находящемуся внутри комнаты, и тому, чей взор обращён из окоёма вечности. Выход в сон и в явь одновременно: «Быть иль не быть?» Быть может, эти скрещивающиеся и непересекающиеся взгляды потустороннего и земного и рождают поэзию? Два входа - парадный и чёрный, видимый и трансцендентальный. Едва ли не все русские писатели входили и уходили не через парадный, а через трущобный колодезный подъезд по чёрной лестнице, неся в себе и порождённых ими героях раскол, отзывающийся в сердце читателя. Так провожали Пушкина, «солнце русской поэзии», – «С проходного двора – Умнейшего мужа России» (М.Цветаева). Дома изгнанников и репрессированных хранят светлую память о своих жильцах, кто знает, втайне надеясь на встречу:

         24
         Общество состоит
          (По изобретателю) в том,
         Что знающий боль и стыд –
         Не допускается в дом.
         Дом разросся, и он
         Перевалил за пять
         В девятой. Посланных вон -
         Также не сосчитать.

         25
         Дом слишком полон. Теперь,
         Чтоб на порог ступить –
         Нужно долго терпеть,
         И выдержать тест: убить.
         Лучше всего себя –
         Получишь свободу, green
         Card. Но дом не судья,
         Коль обойдешься другим.

         26
         Во-первых, – тем больше прав
         На освободившийся стул,
         На освободившийся шкаф
         Для пиджака. Вздохнул
         Свободнее и балкон.
         И парк со скамьей внизу.
         Общество знает, в ком
         Подозревать слезу…
          (И. Тюрин, “Хор”. Памяти Иосифа Бродского)

Поэтика Бродского, при внешней схожести, была в чём-то противоположна для Ильи Тюрина, стремящегося к максимальным сжатию и концентрации. Переносы из строки в строку не растягивали её, но концентрировали, почти отсутствовали придаточные предложения. Быть может, чувство невозможности плыть среди прежних берегов устремляли его поэтику на поиски новой сверхконцентрированной гармонии, когда «Старый дом за спиной набухает, как идол» (А.Тарковский), подобный довлеющей, но ждущей пересотворения традиции на иные кругах винтовой лестницы головокружительного восхождения.
Бродский – старинный дом из кирпичей-слов и книг, частей речи. Скреплённый снами и населённый всеми, кто помнит о нём. «…Я понял: Бродского нет, это просто прекрасный старинный дом, печной дымоход на закате или башня с часами», – писал Илья Тюрин в эссе «Иосиф Бродский». Боль слова переходит в каменную боль, заполняя кирпичики снов и слов «материей потери».
В комнате, которая «создает эффект согласия с вами», трудно уйти от двойничества и тяжбы с листами бумаги, и «чёрный стол» порой почти как «черный человек»:

         Мой черный стол диктует мне союз
         С толпою развороченных бумаг,
         В которые заглядывать боюсь,
         Как в письма от сошедшего с ума.
          (И. Тюрин, «Мой черный стол диктует мне союз…»)

Поэт Юрий Левитанский, ушедший из жизни в том же девяносто шестом, также, вослед за Цветаевой воспевал «державинский» стол, – поле сражения, беды, триумфа и будущего последнего преткновения:

         …мой утлый плот, моя спасательная шлюпка…
         меня несущая меж Сциллой и Харибдой
         на свет маячный,
                   одинокий свет зелёный
                             горящей за полночь моей настольной лампы.
          (Ю. Левитанский, «Кровать и стол, и ничего не надо больше…»)

Илья Тюрин может показаться затворником в башне, – но его немолчным собеседником всегда было пространство стихий:

«Вот Илья сидит за письменным столом: слева – горящая лампа, справа – недвижный холм тетрадей и бумаг, чашка чая…» – так описывает мама поэта Илью Тюрина перед секундами озарения – и впрямь он прозревал иной свет, подобно Ходасевичу в тяжелые дни петроградской безбытности и нараставшего небесного звона:

         И нет штукатурного неба
         И солнца в шестнадцать свечей:
         На гладкие чёрные скалы
         Стопы опирает – Орфей.
          (В. Ходасевич, «Баллада»)

И «холмы тетрадей и бумаг» относили современного поэта и его будущего читателя и единомышленника «к всечеловеческим, яснеющим в Тоскане» (О.Мандельштам). «Книги думают за меня» - писал Илья Тюрин об удивительном сотворчестве, когда книги, как старые стены, не только хранят мысли мыслей, но и участвуют в созидании ещё не ведомых величин.
Его поэзия, безусловно, героическая, если вернуть теме героизма подлинное понимание – свободы выбора среди предрешённых обстоятельств. Когда, под давлением внутреннего и внешнего, «Кричит наш дух, изнемогает плоть, Рождая орган для шестого чувства» (Н.Гумилёв, «Память»).
Для Ильи Тюрина органичны сложные, многосоставные метафоры сопоставления (и/или) противопоставления миражей и предметов, сквозящих в сумерках времён. Платоновская пещера – она же комната, обитель пришельца, почти не осознающего своего материальное существование. «Зеркальный шкап глядит, не узнавая, как ясное безумье, на меня» - писал Набоков. В теории Ильи о взрыве - выходе поэта и пророка за оболочку времени, обыденности, земной речи – мотивы горького «Откровения Иоанна Богослова». «Чувствовать всё, что происходит в единой точке времени» – так назвал Набоков «космическую синхронизацию», говоря проще – пророческий дар. Илья говорил уже о «седьмом чувстве»!
В петербургском окне различим «удивленный Господь, четвертованный за триединство». Само окно несет в себе крестовину. «Окно с большим крестом посередине, Вечернее горящее окно» - вспоминал Иван Елагин, поэт второй волны, русские окна, где свет и распятие неразделимы.
Как небо – не-Бог, синева – это синяя Не-ва, где золотая рыбка – слово. Кто только не воспевал Неву, в том числе и аз, грешный, в самом названии которой содержится отрицание – человека, здешних мест, деяний петровых… Воду из Невы давно не пьют, а глотнув её, можно отправиться к бессловесным рыбам.
«Окно – око…» (И.Тюрин, Из дневников). Стихотворение – зазеркалье ока, его хрусталик, незамутнённая обыденностью сфера. В шелесте Невы о пушкинский гранит, в шёпоте, едва различимом за шумом дня, слышится то ли молитва о поэтах, благословленных её пением, то ли стихи, долетающие до слуха немногих с того берега.
«Всегда везло» – завершает Илья путеводитель. Это везение иного порядка, чем категории славы или признания. Ему и вправду повезло совершить столь много в духовной обители, страждущей нового искусства слова, которое ещё не выкристаллизовалось в нашем мире, которое «можно было бы назвать сквозящим реализмом или метареализмом» (Д.Андреев, «Роза Мира»).
Культура с до-рождения была Домом Ильи – не как застывшая сумма идей и запечатлённых в образах символов, но как духовная пища, объединяющая живых и живших, для которых не существует призрачной перегородки инобытия: “Я вызову любое из столетий, Войду в него и дом построю в нём”, – писал Арсений Тарковский.
Сегодня Дом Ильи Тюрина в Санкт-Петербурге, близ державной Невы, земной и небесной, созидается из обожжённых слов – глины образов и мыслей его произведений, воспринятых нами. Возможно, поэт и мыслитель Илья Тюрин явился провозвестником Нового Града, приотворившегося ему в Санкт-Петербурге десять лет назад, где из прошлого навсегда остаются “Старый дом, и бессмертное пламя керосиновой лампы в окне” (В. Набоков).

                              Декабрь 2005





Журнальный зал

мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   
© 2005-2011 «Всемирная Литафиша»       о проекте  реклама  сотрудничество


  • Рестораны кафе бары
    Онлайн-заказ банкета. Все развлечения Тольятти.
    restorankupon.ru
  • Массаж
    Салон массажа. Гинекология, стоматология, УЗИ, психотерапия и пр.
    thai-way.ru
  • Линолеум таркетт
    Поставка напольных покрытий. Сеть магазинов.
    compol.ru