мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   

Новые публикации

26.10.12 | Андрей Коровин: "НАШ ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕК БУДЕТ БРОНЗОВЫМ"

Автор: Андрей Коровин

– Андрей Юрьевич, в Википедии написано, что вы – «один из немногих активных организаторов литературного процесса в Москве и других городах». Насколько это соответствует действительности?

– Википеди читать дальше...


29.09.2012 | Валерий Прокошин. «Ворованный воздух»

Автор: Елена Сафронова

Валерий Прокошин. «Ворованный воздух». — М., Арт Хаус медиа, Библиотека журнала «Современная поэзия», 2012

Три года назад, 17 февраля 2009 года, не стало Валерия Прокошина (1959-2009) — одного из с читать дальше...


Периодика

Илья, № 5, 1 мая 2006

возврат в оглавление номера

Спят поэты, оставя наброски... Стихи, эссе

Илья Тюрин

. . .



Илья Тюрин родился 27 июля 1980 года в Москве, в семье журналистов. Учился в школах №369 и 1282, затем в лицее при Российском гуманитарном университете (РГГУ). С раннего детства писал стихи, но основной цикл, вошедший затем в сборник, был создан в 1995-1997 годы. В лицее организовал рок-группу «Пожарный Кран», был ее бас-гитаристом, автором большинства хитов. В 17 лет написал драматические сцены в стихах «Шекспир». После окончания лицея Илья год работал в НИИ скорой помощи им. Склифосовского, затем поступил в Российский медицинский университет (РГМУ) и продолжал писать эссе и статьи, которые публиковались в центральной прессе. 24 августа 1999 года Илья Тюрин погиб, купаясь в Москва-реке.
Через год в издательстве «Художественная литература» вышла книга стихов, песен, статей и эссе Ильи Тюрина «Письмо». Поэт Марина Кудимова назвала ее «главным событием миллениума». В журнале «Новый мир» (№12, 2001) опубликованы «Записные книжки» Ильи. Выпущен компакт-диск «Ровесник Луны. Песни Ильи Тюрина». В 2000 году учреждена Илья-Премия, по итогам которой издаются книги победителей и выпускается ежегодный альманах «Илья». Весной 2003 года издана книга «Погружение» (М., О.Г.И): эссе Марины Кудимовой «Столько большой воды. Аквапоэтика: Иосиф Бродский, Александр Пушкин, Илья Тюрин», а также произведения самого 19-летнего поэта. Летом 2004 года в Москве и Пушкинских Горах (Псковская область) состоялся фестиваль памяти Ильи Тюрина «Август-2004».


ИЗ ДНЕВНИКА

28 января 1996:

Я только что узнал: сегодня умер Бродский, ночью, в Нью-Йорке, во сне... Теперь, произнося это имя, я каждый раз буду внутренне содрогаться, как будто вызывая его обратно – <заставляя> совершать нечеловеческий путь.
В некрологах пишут, что он вдруг стал всем нам необычайно близок. Это не так: он стал чужим и непреодолимо далеким – действует проклятая человеческая природа. Он жил в наших сердцах, пока в нем жило его собственное сердце; а сегодня, в одну из нью-йоркских ночей, он незаметно ушел, даже не хлопнув и не скрипнув дверью – так, что мы и не заметили. Он ушел исхоженной дорогой, просторной и удобной, без ухабов и ям – в иные сердца. А нью-йоркская ночь – последовала за ним.

29 января 1996:

Я прерываю (пока) свои отношения с «нечто» (речь идет о задуманной поэме – И.М.), потому что хочу написать для Бродского... Перекопал всю Библию и наконец-то нашел – «Сны Иосифа». Так и назову... Сон первый (всего – два) почти готов, написал его ночью. Кажется, неплохо, если так можно говорить о подобном.

31 января 1996:

Иосиф Бродский завершил этот январь, и одновременно начал его в виде «Части речи» (сборник стихов И. Бродского – И.М.) на моем столе. Он – везде, и каждый атом теперь (подобно черному квадрату на выставке) наполнен им. Стараюсь использовать эту «атомную энергию Бродского», потому что подобные моменты быстро проходят. Первый сон из «Снов Иосифа» практически готов. Считайте его атомной бомбой.

4 февраля 1996:

Скитался весь день по своим восьмидесяти метрам и, как видно, не зря: ночью, где-то между часом и двумя, закончил первый сон из «Снов Иосифа». Второй уже начинает закипать в башке, есть даже прекрасный конец для него, а это немало...
Завтра у меня «чистая» и гражданская поэзия. Выучив Безыменского, неожиданно понял: гражданская поэзия – это рабство для свободнейшего из искусств, порождающее фантомасов. «Чистую» представлю Бродским: «Пилигримы» и свежевыученная «Римская элегия», одна из двенадцати...


СОН ИОСИФА

«И видел Иосиф сон..»
Бытие, 37, 5.
Иосиф Бродский умер 28 января, во сне.


1.

Нью-йоркский асфальт зернистую гладь
Освежил шелестом звездных век.
Если не грех человечеству спать,
Значит, бодрствовать грех.
Значит, пускай священный старик
Посылает с небес карателей рать:
Ибо достоин костра еретик!
Аминь. Подпись. Печать.
Разгневан Всевышний и мечет угли:
«Ишь, видят что-то там в зеркальцах луж,
А утром находят в настольной пыли
Ксерокопии душ.
Вот ведь: люби их до боли потом
Спускай им с Синайской горы скрижаль!..»
...Океан этажи обдает кипятком,
Легкие Бруклина простужая.
Непечатная речь сотрясает Олимп,
Осыпаются мелкие боги и кирпичи,
Под багровою плешью колеблется нимб
Фонарем в нью-йоркской ночи...
А для гнева уже и нет причин:
Спят поэты, оставя наброски.
Рыщет спящий Иосиф, стережется пучин:
Бродов нет, видно, день небродский.
Упадают дожди остриями рифм,
Унося лучи золотых форелей,
И поет обвал первобытный ритм
Для святых равнин целлюлозных изделий.
И листы язвит непростая кровь
Изо рваных ран от осколков фраз,
Затекая внутрь, под лихую бровь,
В белоснежный ноль фарисейских глаз...


2.
По землям обетованным Альфы с Омегами
Гасят свет, что вокруг голов.
Оглушенный Нью-Йорк, миллионно обеганный,
Ожидает невиданных снов:
Чтобы розовый крем из блестящего бара
Бесконечностью литров рождая струю,
По нагретому камню в пирах Валтасара
Начертал: Happy Birthday to you!
Чтобы грянули, слившись, звезды и полосы
Что-нибудь из Синатры, и чтобы – all right...
...По Бродвею блуждая, разбуженный голос
Откликается эхом на Брайтоне.
Сотни глаз, отворившись, глядят в неолит,
Мылят горсти снотворных молчанием ртов,
Исчезая... Но сны – не для тех, кто спит,
А для тех, кто достоин снов...

Пенный Фавн у трельяжа, единый в трех лицах,
Не по-божьи зевает, демонстрируя небо.
Утро. Дрожь первых капель-самоубийц,
Что, зажмурясь, бросаются с крыш-небоскребов.

29.01 – 5.02.1996


ИЗ ДНЕВНИКА

14 февраля 1996:

Сегодня читал в лицее Бродского – вроде бы, как пример «чистого искусства», но на самом деле – как пример просто Бродского. Весьма волновался, как всегда, но муки мои были вознаграждены: впервые я почувствовал, что владею всеми теми, кто передо мной... «Римские элегии» абсолютно царили и в зале и во мне – посреди страшной тишины. Сравнительно небольшое стихотворение я «пел», как некий суфий – долго и протяжно, даже начал ловить себя на том, что принимаю чересчур «античные» позы...

29 февраля 1996:

Это – месяц наш с Бродским. Я впервые ощутил себя поэтом, через десять лет после первого стихотворения. Это – вне меня; это – вне четырех четвертей, в которые я больше не могу себя заталкивать, это – вне!
Возможно, это самовнушение, но скорее – симптом. Я чувствую зависимость от собственного шестого чувства (УП, УШ и т.д.), я должен писать. В противном случае – я навсегда в квадрате, в «кирпиче», в «проезд воспрещен»...
От первой «Римской элегии» я получаю физическое наслаждение. Это – тоже симптом...

1 марта 1996:

Было бы прекрасно всегда носить с собой «Часть речи», а на вопросы отвечать, что «приятно, когда в кармане – иной мир»...


НА «СТАНСЫ ГОРОДУ» ИОСИФА БРОДСКОГО

... Все умолкнет вокруг.
Только черный буксир закричит
посредине реки,
исступленно борясь с темнотою,

и летящая ночь
эту бедную жизнь обручит
с красотою твоей
и с посмертной моей правотою.
(Иосиф Бродский, 2 июня 1962)

Я просто не могу, не имею права спокойно и беспощадно (по пунктам) растерзать эти строки: они писались не для того. Они – перенесенный на бумагу крик, которого никто никогда не слышал, только видел – на этой самой бумаге. Крик неизреченный, но достойный того, чтобы его часть проникла в любого читающего эти стихи, а тем более пишущего о них – пусть бумага не разделит, а объединит нас.
Поэзия изгнания со времен Овидия всегда и неизбежно противоречива. Несовместимы ночь (излюбленное время изгоняющих)-всеобщий покой и кричащие строки-осколки. Ночь, пропущенная, как сквозь мясорубку, через все пять потрясенных чувств изгнанника, несовместима с той молчащей темнотой, которую мы наблюдаем ежедневно в окнах. Все это непонятно и неестественно для нас, созерцателей, да собственно говоря, не для нас и сказано, ни для кого вообще. Перед нами – попытка найти выход для чувства абсолютного одиночества, только подчеркивающая огромность этого чувства. И в любом случае, эти стихи – только для одного человека во всей Вселенной были и останутся близкими: его одиночество в ту ночь передалось и им тоже.
«В ту ночь» – это «внешний» признак, на самом деле пронизывающий все стихотворение насквозь, и из каждой строки зычно напоминающий о себе. Да, Иосиф Бродский был выброшен из России, чтобы никогда не вернуться, чтобы гнать от себя всю жизнь даже и мысль о возвращении. Это – и тема, и проблема, и сюжет, и даже композиция. Это – везде и во всем. Темы как «фрагмента действительности» практически нет, действительность сплющена, подавлена авторским ее восприятием, и только в конце, собрав последние силы, она проявляется в образе буксира, кричащего, как и все той ночью. Если воспринимать сюжет как цепь событий, то именно цепи здесь мы и не находим: ничего не происходит, а только готовится произойти – нечто огромное, великое и единое...
Подходя к системе персонажей, я не могу молчать и о «хронотопе»: пространство у Бродского стало вторым и последним персонажем «стансов», не менее важным, чем трагическое «я». Кстати, именно так поэт и решает проблему своего изгнаннического одиночества, для него оно – долгожданный выход... Когда все живые уже отреклись, остается последнее – Петербург, Ленинград, как угодно, – и оно оживает. Оно поднимается: колоссальное, даже священное – способное «осенять» и «отпевать», единственное, готовое остаться с изгоем навечно.

1996


СЕЛЬСКОЕ КЛАДБИЩЕ
(Через 200 лет)
Шрифт из книжек для неопытного возраста
Исключил геометрию надгробия.
Неуместнее меня - посланца бодрости -
Из полей встает вулкан клаустрофобии.

Единицей, вавилонскою святынею,
Выстрел-тень швырнув на луг, оврагом вспоротый,
Здесь не грех она, быть может, ибо ныне я -
У подножья перевернутого города.

В кислород впиваясь вычурными Альпами,
Он гнетет меня и здесь глухими сводами,
И на склепах отпечатанными скальпами,
И незримыми домами-антиподами.
4.03.1996


СТАНСЫ НА ПОСТРИЖЕНИЕ
Вышел разумным животным, а возвращаюсь бюстом -
Снова я мертв, снова меня изваяли.
Я идеален, чтобы геройски бросаться на бруствер,
Иль озарять профилем скользкое тело медали.

Я извлечен метким пинцетом погоды из дымного круга,
Вновь удостоен шагов, улиц высокого слога...
Нынче я - зримая запись последнего звука,
Что издает шестиногая жизнь под пятой гарнизонного бога.
14.03.1996


КОМЕТА
Ты сегодня на дне. Как тусклое верхнее «ля»,
Исчезает вверху твой побег от рояля неба;
И мои минус восемь до твоего нуля
Простираются осью, кроша раскаленным хлебом -
Чтоб лететь к праотцам, по закону сменившим знак
На беззубую свастику - лучшую часть прицела,
Заставляя меня повторить в безвоздушных снах
Этой странной симметрии - это земное тело.
23.03.1996


НАБРОСОК
Мы забываем названия, звания избранных,
Мы называем забвение Божией волею.
Бог триедино царит над углами да избами.
Воля, не жалуя Бога, роднится с неволею.
Болью в неволе, в углах, и соседствуя, стало быть,
С Чистою силою, что дополняет Нечистую,
Корчатся строки в агонии почерка - старою,
Новою, среднею, вечною, этою истиной.
Истина есть: за углом, вон, видали в полтретьего.
Истины нет. Но недавно была, исповедалась -
С рифмою, все как положено: снова, как медиум,
Некто заносит подлунную письменность в ведомость.
В видимость. Тень от смычка посредине безмолвия -
Взрыв, меж зрачком и листом порождающий трещину
В виде строки - называется Божией волею.
Сном называется. Чудом. Как правило - вечностью.
Вечность граничит по берегу строк со Вселенною.
Карта им - сгусток извилин, зажатых в руке...
Как не признать, что и мир, полный тьмой и Селеною
Движется к точке.
К финалу строки.
К точке.
К
.

30.03.1996


ЗЕРКАЛО
Взгляд в зеркало быть вечным принужден,
Как вал - девятым...
Как рукопись, мне профиль возвращен
Уже измятым.
Он - память от свечного острия -
От центра ночи,
Пристрелянной в десятку; чья струя
Обычно и соединяет точки
Лица и света, в каждой опознав
Свою вершину.
И свой конец. И свой обратный знак -
Первопричину
Всего, что составляет новый день,
Бредущий через...
...Так на лицо отбрасывает тень
Грядущий череп.
10.04.1996


НАТЮРМОРТЫ

1
(Дворник)
Звуки утром - как игла в тонзуре
Пластика, - спят в миллиметрах вальса:
И метла - видение фигуре -
Словно кисть в неразличимых пальцах.

2
(Дерево)
На взгляд со дна - ты состоишь из гнезд
И звуков, давших смысл шумерской фразе
Ветвей; страниц - исписанных до слез
Творцом. И им же скомканных в экстазе.
28, 29.04.1996


ПИСЬМО
Оставьте все. Оставьте все, что есть:
За нами, в нас, над нами, перед нами.
Оставьте все: как музыку, как месть
Жестокого стекла оконной раме.
Оставьте все. Оставьте прежде свет -
Во всех его телах: в свечах, и возле
Свечей, и возле тех, которых нет,
Но - надо полагать, что будут после.
Оставьте все. Оставьте день - для глаз,
Его конец - для губ, сказавших «Amen».
Оставьте ночь: она запомнит вас,
Забыв себя, заполненную вами.
И все останется. И лишь часы,
Спеша вперед, зашепчут: Альфа, Бета...
...Омега. Все. Оставьте росчерк - и
Оставьте Свет. Но не гасите света.
10.05.1996


МОЕМУ ИМЕНИ
Репетируя Дух, сын с отцом оставляют меня одного,
Как забытую реплику - наедине с одураченным ухом.
И уже не вопрос означает спина, принимая автограф его,
А скорей - запасную тропу, чтоб надежнее скрыться от звука.
От любого. Теперь и ему здесь - какое житье?
Разве лишь обнаружить себя, наполняясь до горла на тризне.
Что и есть окончанье, виньетка: ответ забирает свое,
И орхестра, познав одиночество, за ночь становится жизнью.
Только некому жить. И осталось глядеться извне
В ниспадающий двор, где листву, точно пальцами Листа,
Подбирает июль. Да маячит в случайном окне
Удивленный Господь, четвертованный за триединство.
2.07.1996


НОЙ
Одиночества нет. Лишь сознание смерти других,
Или собственной - это для вас одинаково плоско.
Только Бог и остался, оставленный мозгом, - как штрих
Для себя: чтоб не крикнуть про землю на этой полоске.
Память знает о времени то, что не видит в окне,
Но успела прочесть между «здравствуй» и брошенной трубкой.
«После нас - хоть потоп», как заметили те, что на дне.
Как заметит душа, возвращаясь обратно голубкой.
25.08.1996


ОСЕНЬ
Я не думал дожить до тебя - так и стало, не дожил.
Если что-то выводит рука, в том вины ни ее, ни моей
Ни на грош: только долг. Я мучительно помню и должен
Все - своей же душе. Все, что сказано было при ней.
Поворот, поворот. Пахнет свет? Или улица тоже -
И слегка молода, и настолько в обрез коротка,
Что при первой возможности рвется на запахи, точно
Пес - во тьму с поводка.
Мостовая и ночь - как набор существительных в речи,
Скачут: младшая бросит - другая, спеша, подберет,
Устремляясь обратно все больше на ощупь, все реже,
Чем трамваи вперед.
Пятница, 13.09.1996


* * *
Мой черный стол диктует мне союз
С толпою развороченных бумаг,
В которые заглядывать боюсь,
Как в письма от сошедшего с ума.
Я словно постоянный адресат
Для этих груд, хоть в зеркале двойник,
Пейзаж в окне, и время на часах
Идут ко мне, опережая их.
Почтовая ошибка? или знак
Ноги на их нетронутом снегу? -
Я лишний здесь, но мне нельзя никак
Исчезнуть: не умею, не смогу,
И не привыкну, и уже свою
Испытываю память, а не страх,
Валяясь по измятому белью
За полночь у бессонницы в ногах.
23.10.1996


КАПРИЗ
Все, что вокруг меня -
Неповторимо. Тень
Не искажает дня
Копиями, и день
Счастлив отдать стене,
Той, что напротив глаз -
Свет, лишь поняв, что мне
Так же не смочь сейчас.
Дом и окрестный двор,
Точно через стекло
Лупы, почти в упор
Видят мой приступ слов -
В силах помочь лишь тем,
Что принимают вид
Всех его версий, тем,
Мостиков, пирамид,
Улочек, где идти -
Мало, и грех бежать.
Боже мой, как найти
Силы не подражать?
26.10.1996


ИДИОТ
Если Парка окажется шельмой
И отложит мой профиль пока,
Я забуду, как некий отшельник,
Этот город. И только река -
В мостовых, как в скорлупке ореха -
Будет детству и жизни сродни
Истекать, ибо память о реках
Двухконечна. Как сами они.
Я закрою на тяжкие ставни
Вид из окон, где время идет.
И внутри будет двигать листами
Незаметный лишь мне идиот.
<i.27.10.1996


НАГОРНАЯ ПРОПОВЕДЬ

                    <i.Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую;
                    и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку,
                    отдай ему и верхнюю одежду;
                    и кто принудит тебя идти одно с ним поприще, иди с ним два.
                         Евангелие от Матфея 5:39-41

Спаситель не знает ни имени, ни села,
А значит - не может судить, и твоя взяла.
Лицо, и одежда, и ступни при всех пяти -
Достойны руки принуждающего идти,
Судящегося и бьющего: он не тать,
Поскольку берет только то, что ты рад отдать, -
Не больше. Но если от Бога бежать - беги
От поприщ, одежды, и левой своей щеки.
30.10.1996


* * *
Я уеду из дома,
Не услышав от стен
Ни добра, ни худого:
Насовсем, насовсем.

Будет ветер и пусто.
Мне идти одному:
Я последние чувства
Все оставил ему.

Через арку направо,
И вперед до огней.
Вот мой Реквием - браво! -
В перелетном окне.

Десять тактов навстречу
Голубям на карниз, -
И вприпрыжку на плечи
Переулка. И вниз.

Брось печалиться, ужас
Пережди. Не дрожи
О консервах на ужин,
И не бойся за жизнь:

Там, за парой балконов,
Различимых к утру,
Тело станет законным.
Значит, я не умру.
18.11.1996


CТАРИННАЯ ЖИВОПИСЬ
Предместье Тициана. Мешковина
С картофелем из высохших долин.
Полуокно. И свет наполовину.
И тьма в глазах. И Бог преодолим.

Пожалуйста! Давай остудим глину,
Октябрь на красный свет перебежим.
Два выхода: Творцу найти причину
Или себя почувствовать чужим.

Язык не кисть. Не ждет переворота:
Меж фраз его всегда найдутся те.
Но если нет - то хлопнут не ворота,
А воздух на распоротом холсте.
29.11.1996


(ЕККЛЕСИАСТ)
Я лежу на диване. Передо мной
Стол, покрытый бумажною белизной
В декабре. Но единственная белизна
За окном - это цвет моего окна.
За окном - декабрь. А за ним - январь.
Птицы движутся, время стоит. Календарь
Разминулся со снегом, застрял в пути.
Или некуда больше ему идти.
Из рта навсегда вылетает речь,
И покой наш уже ни к чему стеречь.
Сняв халат, удаляются от одра,
Охладевшим надеясь найти с утра.
Снега нет. Нам нельзя потерять тепло:
Мы испортимся. Будто бы бьет в стекло
Постоялец - и видит еду, ночлег.
Мы не можем открыть, нам не нужен снег.
Мы уверены: это стучится он,
Не оставив следа от голов и крон,
Все, помимо себя, заменив собой -
Как умели лишь мы, и никто другой.
Мы в снегу. Если Бог попадет в метель -
Философия сгинет. И как постель
Будет выглядеть рай (или ад - как знать,
Коли смерть занесло, и не нам умирать).
После снега уже не мозги его
Объяснят: что есть серое вещество,
Как не сам он? Под силу понять ежу.
Снега нет. Небо счастливо. Я лежу.
6.12.1996


ГЕОГРАФИЯ
Кому, как не тебе - по ремеслу
Родиться в глубине земли усталой,
Где пол определяют по веслу
Или штыку в глухой руке у статуй;

По фонарю: когда погашен - день,
И ночь - когда разбит. По тени дома -
Что дом еще отбрасывает тень,
И смерть не ждет в конце второго тома

Всех писем, что оставишь по себе,
Всех адресов (все адреса так узки!),
Всех песен, где меж строк - лишь Бог и бег,
Да Нобель, окликающий по-русски.
7.12.1996


* * *
Примитивный пейзаж
В половину листа,
За который не дашь
Ни окна, ни холста;
Безопасная даль
В половину руки,
Но рука и печаль -
Как они далеки!
Если выйти за дверь
И направо взглянуть,
То напрасно теперь
Открывается путь:
Половина зимы,
И дороги бледны,
И оттудова мы
На ладони видны.
Потому что и там
И, как правило, здесь -
Мы не в тягость богам.
Ибо мы-то и есть
(Глядя издалека -
Чтоб достал карандаш)
Фонари и река,
Примитивный пейзаж,
От неблизких картин
Отстраняющий плоть:
Чем он дольше один,
Тем он больше Господь.
13.12.1996


ПОЧТА
Я полюбил свободные размеры:
Как тога, или брюки без лампас,
Они дают мне легкие манеры;
Но тощ для них словарный мой запас.

Должно быть от болезней или горя -
Слепого и невидного извне,
Я бросил стих. И, по привычке, вторя
Моей судьбе, он изменяет мне.

И на столе, как следствие измены,
Я нахожу конверты от него:
Уж распечатаны и непременно
Надушены бессилием его.

Теперь я болен службами иными,
Но, видно, не поддался мятежу
И, будто из укрытия, за ними
Со дна мизантропии я слежу.

Но все, что мне нашептывает ворот
Колодца, все, что сочтено в уме -
Я с ужасом и нетерпеньем вора
Прочитываю поутру в письме.
15.12.1996


* * *
Не вставай: я пришел со стихами,
Это только для слуха и рук.
Не мелодия гибнет, стихая -
Гибнем мы. Да пластиночный круг.

Потому что - поймешь ли? - у смерти
Нет вопроса «Куда попаду?»
Нет Земли: только Бог или черти,
Только рай или ад. Мы в аду.

То есть гибель - не администратор,
И не распределяет ключи:
Все мертвы. Она лишь регулятор
Этой громкости. Хочешь - включи.

Поразительно, как мы охотно
Поворачиваем рычаги!
Между ними - и этот. Погода
Ухудшается. Снег. Помоги.
<i.17.12.1996

ЧЕТЫРЕ СЮЖЕТА ДЛЯ ПРОЗЫ

4
Зима в Москве - скандал и Боже мой.
Чуть полдень бил - а загорятся плошки,
И номер семь увозит на подножке
Комедию мольерову домой.
Да явится суббота за средой,
От вечной ночи позабывши время,
И слабый день прощается со всеми,
Как в оспу. И не узнаешь с утра
Своих стихов, написанных вчера.
Стоят сюжеты и покойны души.
Смирив глаза, пурга стремится в уши -
Мы прячемся в дома и видим сны
Про яркий шум - и этим отмщены.
Зима, конец дорог. Не время помнить.
Толкаешь дверь, готов себя восполнить,
Готов войти - и опрометью вон
Бросаешься. И снегом занесен.
Конец окна - не время торопиться,
В приемной у грядущего толпиться.
Зима в Москве - пора простых вещей:
Ты видишь снег? Он и везде. По всей
Твоей земле, и на любой горбатой
От горя крыше, и в подслеповатой
Реке, и на мосту, у фонаря.
А реки замахнулись на моря,
Моря теснятся и находят тропы,
И в путь идут (а по краям сугробы).
Быть может, там, куда они ушли, -
Не нужно нас, нет места для земли.
Они идут, и голубеют версты
На небесах, и снег, зажатый в горсти
Последнего из долгой череды,
Едва успеет замести следы -
Как самому лететь в слепые дали,
Чтоб нам другие зимы передали
Свой вечный цвет - как письма от Него,
Где только подпись: только и всего.
19-23.12.1996



ЛЕКСИКОН
Ты рядишься в слова. Потому, слава Богу, свободен
От любого позора - включая обычную порку,
Ибо снять с тебя что-то (в особенности при народе)
Не удастся, поскольку все дело напомнит уборку
Твоего кабинета, бумаг на столе или в кресле,
Переборы в шкафу и последний пробег по роялю:
Ты останешься гол, как и был. Но, послушай-ка, если
Это так - почему бы тебе не просить подаянье?
Это было бы смело. Ты б стал идиот для соседа,
Идиот для жены, для друзей: «А не слышал, что этот
Идиот с собой вытворил?» То есть - простая победа:
Регулярные деньги плюс малоизученный метод
Перебранки с планетой. Когда диогеновой бочкой
Попрекнут - не теряйся, но все же помедли с ответом.
Посмотри им в глаза и скажи прошлогоднюю строчку:
«Да, я умер для мира, но был и остался поэтом».
После этого ты прослывешь пошляком и, возможно,
Шарлатаном, тебя отпоют почитатели -ова
И твоих подражаний ему. Вот тогда, осторожно
Отвернувшись к стене, засыпай. Ты не отдал ни слова.
28.12.1996





Журнальный зал

мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   
© 2005-2011 «Всемирная Литафиша»       о проекте  реклама  сотрудничество


  • Flos
    Возможность сравнения. Возможность онлайн-заказа.
    svet4u.ru
Харьковский форум развития детей - психология и проблемы детей