мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   

Новые публикации

26.10.12 | Андрей Коровин: "НАШ ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕК БУДЕТ БРОНЗОВЫМ"

Автор: Андрей Коровин

– Андрей Юрьевич, в Википедии написано, что вы – «один из немногих активных организаторов литературного процесса в Москве и других городах». Насколько это соответствует действительности?

– Википеди читать дальше...


29.09.2012 | Валерий Прокошин. «Ворованный воздух»

Автор: Елена Сафронова

Валерий Прокошин. «Ворованный воздух». — М., Арт Хаус медиа, Библиотека журнала «Современная поэзия», 2012

Три года назад, 17 февраля 2009 года, не стало Валерия Прокошина (1959-2009) — одного из с читать дальше...


Периодика

Сетевая Поэзия, № 3(3), 1 октября 2003

возврат в оглавление номера

Стихи

Игорь Волгин

. . .



* * *

Но взгляните на лица детей!
Поглядите на детские лица!
Ни злодей
                            и ни прелюбодей
здесь ни в ком не посмели явиться

Я не знаю, с чего ты взяла —
хоть опять эти веянья в моде —
что истоки вселенского зла
заключаются в нашей природе.

Ты стучишь на машинке всю ночь.
И подвластная звукам знакомым,
спит твоя годовалая дочь
на диване, что куплен месткомом.

Мы, возможно, и будем в аду.
Но недаром сей ангел небесный
в деревянную дует дуду
и парит над всемирною бездной.

Как ни бейся, наш век невелик —
только миг до пелён от пеленок.
Так вглядись в человеческий лик
и уверься, что это — ребенок.


* * *

Мне дочери нынче явились во сне:
Все трое — печальны, все трое — одне.

В безвидной пустыне иль мертвых горах,
Где ветер вздымает лишь каменный прах.

Где бледное небо подобно стеклу,
Стоят они, очи вперяя во мглу.

И нету окрест не листка, ни леска.
И черная птица над ними — тоска.

Я руки в отчаянье к детям простер.
Ты плачешь, — сказала одна из сестер. —

Ты плачешь, — меньшая промолвила дочь, —
Но слезы твои превращаются в ночь.

Напрасно ты наше смутил забытье.
Ступай, нам не ведомо имя твое.

И дочерь вторая отверзла уста:
Как этот ландшафт, наша память пуста.

Но вижу души твоей черный астрал.
Пришелец из прошлого, ты опоздал.

В долине безумья, где мертвая падь,
наш сон окормляет безумная мать.

И кто бы ты ни был — надежд не таи:
Лишь ада исчадия — чада твои!

Но словно бы луч, проницающий ночь,
шагнула из морока старшая дочь.

В глаза мои, словно в бездонную щель,
взглянула любимая старшая дщерь.

И тень узнаванья прошла по лицу.
И горько она улыбнулась отцу.

И молча три тени склонились ко мне.
— О дети…— шепнул я — и умер во сне.


* * *

Вероломная, нежная, злая,
беспородных болотных кровей,
под разгулы вороньего грая,
что ты сделала с жизнью моей?

Что ты сделала с нашим жилищем,
как Рязань, разоренным во прах,
с этим счастьем недолгим и нищим,
с первым словом на детских устах?

Значит время страшнее, чем Ирод,
если женщина в дикой борьбе,
умножая количество сирот,
пробивает дорогу себе.

Я теперь заодно с листопадом,
с этой ширью, где охра и ржа,
где кружит над заброшенным садом
уязвленная мною душа.

Где подруга последняя — осень
от меня поспешает во тьму.
И под шум переделкинских сосен
так легко засыпать одному.


* * *

Эти поздние стихи
не исправят положенья.
Все же сделай одолженье —
их на случай сбереги.

И беда невелика,
если случай не случится,
и бумага истончится,
и — забудется рука.

Не выбрасывай их вон,
а засунь без огорчений
меж квитанций, извещений
и счетов за телефон.

В этом избранном кругу
нет ни лести, ни подвоха.
Ибо здесь верна эпоха
своему черновику.

…Мы писали, как могли —
наспех,
                            не перебеляли.
Думали, что потеряли,
а выходит — обрели.

Темен смысл
                            и беден слог,
и в грамматике небрежность
И осталась только нежность —
безымянно, между строк.


* * *

Пальтецо поскорей натяну —
и туда, где братва боевая
беззаветно играет в войну,
пулеметы собой закрывая.

Как заснежены наши дворы!
Как парадные наши притихли!
Мы подвижники этой игры —
взрослых игр мы еще не постигли.

…Я на снег повалюсь, не темня,
чтоб, спасая от верной могилы,
выносила меня из огня
Танька Бушина с третьей квартиры.

Как эффектно мы падаем ниц,
принимая геройские позы!
…Но стекают у Таньки с ресниц
настоящие горькие слезы.

И, как мать, наклоняясь сквозь дым
ко своим же погодкам-ребятам,
она плачет по нас — молодым
холостым непутевым солдатам.

Танька Бушина плачет по нас!
Но, отбросив пустые сомненья,
с овощных засекреченных баз
мы на Блачуг идем в наступленье.

Мы дойдем, как до Эльбы самой,
до Канавы в ограде щербатой.
…Это, видимо, сорок восьмой
или, может быть, сорок девятый.

Он пройти стороной норовит,
но в какой-то неясной тревоге,
надрываясь кричит паровик
на Казанской железной дороге.

Белый сквер на Ордынке раздет,
и деревья прозрачны и сини.
…Мы еще не читаем газет.
Телевизоров нет и в помине.


* * *

Без удержу с друзьями пировал.
Тянул вино из темного кувшина…
Был молод,
                            все на свете забывал
за гранью гор —
                            и голову кружила
такая синь,
                            такая вышина.
Такая безысходная свобода,
как будто бы уже разрешена
загадка жизни —
                            здесь, у небосвода,
где сладкий от жаровен стлался дым
и сыр горянка-девочка нам терла…
…Был молод.
Был беспечен.
Был любим.
Но — слезы перехватывали горло.

Застолье от утра и до утра
уже горчило слабою отравой,
пока в надежде славы и добра
еще добро я смешивал со славой.
Откуда мог я ведать наперед —
как дважды два, —
                            что мой черед настанет:
придет прозренье,
                            женщина уйдет,
вино иссякнет, гром небесный грянет!
Не будущее ль с прошлым — баш на баш —
сошлись тогда,
                            тем утром,
                                                        в том июне,
когда так бел и мягок был лаваш,
так сочен плод,
                            так солнечен сулугуни…


* * *

Любовь наша так проходила:
еще продолжалось вчера,
а ты меня тихо будила:
«Пора, — мне твердила, — пора!»

Я помню тебя на рассвете
такою, какая ты есть.
Но скоро проснутся соседи:
«Вставай же, без четверти шесть!»

…В снегу утопали ботинки,
мигал светофор на углу.
Я шел по безлюдной Ордынке,
вдыхая морозную мглу.

Я шел посреди тротуара
и думал, что жизнь хороша.
И легкое облако пара
витало за мной, как душа.


жестокий романс

Нас по грудь занесло листопадом —
скоро вовсе мы сгинем под ним.
Ты грозишь мне то раем, то адом,
то забвением страшным своим.

Ты грозишь мне то счастьем, то мукой,
то бессонницей долгой ночной.
Самой горькой на свете разлукой,
самой черной своею виной.

…Я напрасно не верил пророкам,
оттого и накликал беду.
Я не выдам тебе ненароком,
что написано мне на роду.

Отчего не сказал тебе сразу,
что ни разу я не был влюблен,
что от порчи и бабьего сглазу
я прабабкою заговорен.

Окажи мне последнюю милость:
попроси у судьбы за двоих —
чтобы только сбылось,
                                        чтобы сбылось
хоть одно из заклятий твоих.


* * *

От мыслей невольных,
недетских каких-то невзгод
нахмурился школьник,
печально травинку грызет.

Горька ли травинка,
течение ль дел таково,
но эта заминка,
как видно, смущает его.

Неглупые люди,
его убеждаем мы вновь,
что все еще будет —
еще и любовь не любовь.

Но с видом угрюмым,
чураясь обычных проказ,
он думает думу
и вовсе не слушает нас.

И эти мытарства,
что вроде бы не по уму,
как будто лекарства
на первые раны ему…


* * *

Жить одному в запущенной квартире
и с каждым днем яснее понимать:
как ни крути, а дважды два — четыре.
Чему бывать — того не миновать.

Но стоит ли печалиться об этом!
Не лучше ли — с наивностью юнца
жалеть героя,
                            плакать над сюжетом
и ожидать счастливого конца.

Стучат часы, бормочет отопленье,
похолодало — дело к январю.
…И ты войдешь, прекрасное творенье, —
и не поймешь, о чем я говорю.


* * *

Явив такую милость,
ступил ты в этот круг.
Но что с тобой случилось,
стряслось
                      с тобою
                                        вдруг?
От прежних откровений
не стало ничего.
Все меньше озарений.
Все чище мастерство.
И словно бы нарочно,
молчаньем окружен,
ты видишь еженощно
один и тот же сон.
Ты видишь дом, собаку,
веранду в полумгле
и белую бумагу
на письменном столе.
Все та ж в тебе отвага,
какая и была,
но белая бумага
пугающе бела.
И, тычась бестолково
средь этой немоты,
ни слова,
                       ни полслова
не в силах вспомнить ты…





Журнальный зал

мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   
© 2005-2011 «Всемирная Литафиша»       о проекте  реклама  сотрудничество


Японское качество подгузники moony муни в Москве. Решение проблемы по утилизации опасных отходов.