мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   

Новые публикации

26.10.12 | Андрей Коровин: "НАШ ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕК БУДЕТ БРОНЗОВЫМ"

Автор: Андрей Коровин

– Андрей Юрьевич, в Википедии написано, что вы – «один из немногих активных организаторов литературного процесса в Москве и других городах». Насколько это соответствует действительности?

– Википеди читать дальше...


29.09.2012 | Валерий Прокошин. «Ворованный воздух»

Автор: Елена Сафронова

Валерий Прокошин. «Ворованный воздух». — М., Арт Хаус медиа, Библиотека журнала «Современная поэзия», 2012

Три года назад, 17 февраля 2009 года, не стало Валерия Прокошина (1959-2009) — одного из с читать дальше...


Периодика

Кольцо «А», № 32, 12 апреля 2005

возврат в оглавление номера

Некрасивая девочка. Повесть

Михаил Казовский

. . .



     Родился в 1953 году в Москве. Окончил журфак МГУ. Автор семи книг юмористической прозы, нескольких пьес и киносценариев, а также исторических романов «Дочка императора» и «Золотое на черном» (2002). Член Союза писателей Москвы.


НЕКРАСИВАЯ ДЕВОЧКА
Повесть



1.


     Телефон пропел:

     — Среди других играющих детей
          Она напоминает лягушонка…

     Чумаков безмятежно спал. Телефон тем не менее настаивал:

     — Среди других играющих детей
          Она напоминает лягушонка…

     Чумаков чуть пошевелился, но со сном расставаться не захотел. Трубка дребезжала:

     — Среди других играющих детей
          Она напоминает лягушонка…

     Он проговорил сквозь зубы:

     — Блин, какого черта! Рань такая! — разлепил глаза и, сосредоточась, увидал, что не больно такая рань — половина первого дня.

     Сотовый нудел:

     — Среди других играющих детей
          Она напоминает лягушонка…

     Главное, мелодия эта — его, чумаковская. Гоша специально записал и поставил в качестве звонка первые аккорды самой своей популярной песенки — «Некрасивой девочки», на стихи Николая Заболоцкого. И теперь Гошина мелодия достаёт его до самых печенок. Вот проклятье!

     Наконец, руку протянул и взглянул на дисплей: ну, конечно, так он и думал — мама дорогая. Кто еще посмеет разбудить великого музыканта! Только мама. Или тетя Зоя. Потому что мама переехала и живет со своей сестрой-близняшкой, Зоей, тетей Зоей.

     Чумаков включил аппарат и поднес его к уху:

     — Да? Алё?

     Голос мамы проговорил:

     — Здравствуй, это я. Разбудила, что ли?

     — Так, слегка… — он прочистил горло. — Я вчера вернулся после концерта в третьем часу. Лег в четвертом…

     — Ты один?

     Гоша посмотрел на вторую смятую подушку и подумал: «А действительно, где же Ирка?» — и ответил честно:

     — Совершенно один.

     — Можешь к нам приехать?

     Сын поморщился:

     — Как, сейчас?

     — Ну, не прямо, можно чуть попозже.

     — Ой, не знаю, не знаю… У меня примерка в четыре, телевидение — запись новогодней программы… Если только после…

     — Постарайся, пожалуйста.

     — Это выйдет поздно.

     — Ничего, ты же знаешь: мы ложимся за полночь.

     — Нет, а что стряслось? Ничего плохого?

     — Расскажу при встрече. Не для посторонних ушей.

     — Ой, оставь: кто меня подслушивать станет?

     — Приезжай, обсудим.

     Чумаков отложил мобилу, закурил, повалившись на спину, дым пускал строго вертикально, прямо в потолок. Думал о звонке мамы: видимо, опять какая-то блажь. В прошлый раз тоже напугала: «Приезжай, приезжай, это очень важно!» — он сорвался, отменил деловые встречи, прикатил очертя голову, а в итоге оказалось, тетя Зоя присмотрела ему невесту. Мама и ее сестра голосили: «Хватит разгильдяйничать, надо остепениться, ведь тебе уже тридцать три!» Гоша возражал: «Я фактически женат. Я люблю Ирку». — «А она тебя? — не сдавалась тетя. — Разве Ирка — жена? Мимолетная знакомая, больше ничего. А тебе нужен верный человек на всю жизнь. Катенька — такая, поверь. Должен познакомиться». — «Ни за что на свете! — отбивался племянник. — Это полная лажа — выбирать себе жену по расчету». — «А в женитьбе здравый смысл никогда не лишний. Ты уже два раза женился по любви — и сидишь теперь на бобах». — «На каких бобах? Что вы обе гоните?» Словом, поругались, и знакомиться с Катенькой он не пожелал. А сейчас опять? Снова здорово?

     Чумаков спросил громко:

     — Ир, ты где?

     Нет, квартира была пуста. Значит, упорхнула. Это ее манера: появляться неизвестно откуда, а потом исчезать неизвестно куда. И звонить бесполезно: «Абонент отключен или временно недоступен», — вырубает связь, если избегает лишних вопросов.

     Загасив окурок, он поднялся с подушки, сел и, свесив ноги с дивана, мрачным взором оглядел комнату. Да, в одном, конечно, мама и тетя Зоя были правы: никакого уюта в его берлоге не наблюдалось. Пыль, разбросанная одежда, старые газеты, чашки с плесенью на засохших пакетиках чая, грязные коробки от доставленной на дом пиццы, штабеля бутылок… Ирка приходила и уходила, не касаясь устройства быта. Быт ее не трогал. И на кухне она могла приготовить лишь один кофе. Но такая спутница — необременительная, без царя в голове — Чумакова вполне устраивала. С ней нестыдно было появиться на людях, на тусовках, кинофестивалях: стильная, без комплексов, в меру остроумная. Что еще в его положении надо? А квартиру он и сам уберет. Как-нибудь. Вон напишет песенку для Скворецкого и затеет евроремонт.

     В холодильнике остались только пара ванночек с йогуртом, четверть булки и кусок сыра. Гоша положил его на ломтики хлеба и запек в микроволновой печке. Скушал йогурт, выпил растворимого кофе, закусив горячими бутербродами, и отправился в кабинет, к персональному компьютеру. Подбирал аккорды, а сообразительный агрегат превращал их в законченные мелодии. Но сегодня работа что-то не клеилась. Впрочем, как вчера и позавчера. Не было какого-то стимула, внутренней решимости, одухотворения. Всё казалось скучным и затхлым.

     Чумаков выключил компьютер, принял душ, подровнял щетину специальной машинкой, создающей впечатление легкой небритости, влез в свои обычные фирменные джинсы и отправился в Дом современной моды Лёвы Кудашкина на примерку нового концертного лапсердака.

2.


     Режиссер и редакторша новогоднего «Голубого огонька» встретили его как родного, но в ответ на предложение спеть какой-нибудь свежачок, дружно замахали руками: «Только “Некрасивую девочку”! Это твое лицо, твой товарный знак, зритель по-иному тебя не видит». — «Пусть увидит. У меня недавно вышел новый альбом. И другой в работе. Есть приличные вещи». Но они уперлись: «Или “Некрасивая девочка”, или вообще ничего. Нашему каналу нужен рейтинг. В “Некрасивой девочке” мы не сомневаемся, а с другими вещами рисковать не имеем права». Что ж, пришлось согласиться: лучше «Некрасивая девочка», чем «пролет над гнездом кукушки».

     Сел в гримерное кресло к старой доброй Полине Аркадьевне, шпаклевавшей его лицо семь последних лет. Бабушка заохала:

     — Что ты делаешь с собой, Гоша? Вон какие мешки под глазами! Вроде тебе за сорок.

     Он ответил:

     — Каждый выглядит, как себя ощущает. Я себя ощущаю на пятьдесят.

     — Перестань болтать. Просто пить и курить надо меньше. А не то сгоришь. Ладно, не грусти, сделаю сейчас из тебя мальчика-конфетку, — и решительно начала накладывать на его лоб и щеки рыжий тон поролоновой губкой.

     Запись длилась долго, с остановками и повторами. Режиссер вещал по радио на всю студию: «Гоша, соберись. У тебя мертвый глаз. Ты нам всю новогоднюю атмосферу запорешь». Чумаков сердился: «Некрасивую девочку» не поют зажигательно». Режиссер отвечал: «Я и не прошу зажигательно. Я прошу с осмысленным взглядом, — и затем обращался к Полине Аркадьевне: — Нос ему припудрите, чтоб не бликовал».

     Наконец, композитор сосредоточился, взял себя в руки и довольно проникновенно прошевелил губами под фонограмму:

Среди других играющих детей
Она напоминает лягушонка.
Заправлена в трусы худая рубашонка,
Колечки рыжеватые кудрей
Рассыпаны, рот длинен, зубки кривы,
Черты лица остры и некрасивы…


     И далее по тексту, до финальных аккордов:

…И пусть черты ее нехороши,
И нечем ей прельстить воображенье, —
Младенческая грация души
Уже сквозит в любом ее движенье.
А если это так, то что есть красота
И почему ее обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?


     Режиссер остался доволен, а редакторша, подойдя, сказала: «Молодцом. Дай поцеловать», — и поцеловала. Десять лет назад, до его отъезда в Канаду, у него был с ней небольшой романчик. Но потом Чумаков уехал, а она вскоре вышла замуж, превратившись за эти годы из веселой нагловатой проказницы в полную, прокуренную, озабоченную мадам, мать семейства… Он спросил: «В самом деле клёво?» — «Лучше не бывает». Композитор все равно не поверил и пошел в гримерку — мыть лицо глицериновым мылом под струей горячей воды.

     А потом, выйдя с телевидения, сел в свой синий подержанный «Опель» и поехал к маме и тете Зое на проспект Андропова. Только завернул по дороге в новый «Перекресток» и закупил там пакеты разных дорогих вкусностей.

     На его звонок дверь открыла тетя Зоя — в шелковом халате до пят, меховых шлепанцах, с Вавилоном на голове и всегдашней сигаретой в зубах. Возле ног ее вились песики: карликовый пудель, скотч-терьер и болонка. Бобики потявкивали и виляли хвостами, ожидая лакомств. А хозяйка произнесла:

     — Ну, входи, входи, князь Игорь.

     С детства она называла племянника князем Игорем — бывшая певица, исполняла в юности многие ведущие партии в оперных театрах, в том числе и партию Ярославны в «Князе Игоре».

     Мама как близняшка внешне походила на Зою Леопольдовну — та же стать, те же пальцы-колбаски, тот же нос картошкой. Но характером отличалась во всем: говорила сдержанно и эмоции выплескивать не любила. После школы двинулась в науку, стала математиком и трудилась долгие годы на стезе космонавтики, в прежнем подмосковном Калининграде, ныне Королеве. А когда умер муж, Гошин папа, вскоре вышла на пенсию, продала квартиру и соединилась с сестрой, тоже похоронившей не то пятого, не то шестого своего благоверного.

     Мама, Вера Леопольдовна, выплыла в ситцевом халатике и с короткой стрижкой сильно поседевших волос (перестав ходить на работу, прекратила краситься). Обняла и поцеловала сына. А потом заметила:

     — Весь какой-то желтый. Куришь много?

     Он пожал плечами:

     — Нет, обычно. Это грим после «Огонька» до конца не смылся.

     — Как же, «грим»! Знаю я твои гримы. Хочешь, как отец, заработать себе инфаркт к сорока годам?

     — Ой, пожалуйста, мама, я тебя умоляю. Перестань говорить банальности. «Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет»… Тетя Зоя вон смолит не переставая. И заткнет за пояс некурящую сверстницу любую. В том числе и тебя.

     — То-то ей вчера вызывали «скорую».

     Чумаков посмотрел на мамину сестру с беспокойством:

     — Сердце прихватило?

     Бывшая певица недовольно оскалилась:

     — Так, слегка. Прыгнуло давление. Но врачи вкололи магнезию, и сегодня я могу танцевать.

     — Вы звонили мне по этому поводу?

     — Нет, конечно, по другому совсем.

     Сели выпить чаю. Разложили по тарелочкам привезенную Игорем провизию — ветчину, севрюгу, красную икру, мидии, оливки. Выпили по стопке кагора — маминого любимого. Закусили пирожными. Угостили псов тоже чумаковским подарком — «Педигри» и костями. Наконец, перешли к главной теме.

     — Видите ли, князь, — начала Зоя Леопольдовна, чуточку зардевшись. — Есть одна хорошая девочка…

     Гоша перебил с раздражением:

     — Если речь опять о женитьбе, можешь замолчать сразу. Или мы поссоримся.

     — Погоди, не спеши. — Мамина сестра продолжала мягко. — Да, с одной стороны, о женитьбе. Но, с другой стороны, о фиктивной. Именно, именно, о ненастоящей. Просто регистрация брака — и всё. А потом разведетесь ко взаимному удовольствию…

     Он уставился на нее, выпучив глаза:

     — Ты мне предлагаешь фиктивный брак? Мама, это правда?

     Та ответила, глядя в недопитую чашку чая:

     — Я, признаться, тоже не в восторге от этого предприятия, но, пожалуй, нет иного выхода. Мы должны помочь прекрасному человечку, исключительному таланту. Ты увидишь и поймешь сам…

     — Да какому человечку еще? Что за девочка? Где вы откопали ее?

     Выяснилось вот что. К ним приехала родственница третьего мужа Зои Леопольдовны. Он был украинец. С громкой фамилией Мазепа. А его двоюродный брат, инженер-газовщик, жил с семьей и работал в Туркмении. И когда великий Туркменбаши развернул во всей полноте мудрую и справедливую национальную политику, вынужден был бежать в Россию, к теще, что живет в городе Сафонове на Смоленщине. А его единственная дочь поступала в театральный и, естественно, с треском провалилась.

     — Почему «естественно»? — улыбнулся Игорь ехидно. — Если она — «исключительный талант», как вы говорите?

     — Потому что не разглядели, не поняли, им теперь подавай только длинноногих красавиц с силиконовой грудью, — пояснила тетя. — Гадкие утята не ко двору.

     — Ах, еще и «гадкий утенок»?

     — …с дикцией не всё правильно. А талант и дикция у актера — не одно и то же. Грибов пришепётывал, у Олега Янковского тоже, извините, большей частью каша во рту. А зато какие таланты!

     — Стало быть, с дикцией проблемы?

     — …и потом шла как иностранка. А теперь иностранцев учат только за деньги. Где ей взять столько тысяч долларов?

     — Значит, вы решили сделать ее гражданкой России, выдав за меня? — догадался Гоша. — Только ничего у вас не получится.

     — Почему? — удивленно посмотрели на него сестры.

     — Потому, мои драгоценные. Я публичный человек. Обо мне регулярно пишут в светских хрониках. В том числе и моя Ирина — журналюга желтой прессы. О фиктивном браке раструбят на каждом углу. И теперь вопрос: мне оно, извините, надо?

     Зоя Леопольдовна возразила:

     — Как они узнают, что брак фиктивный? Если девочка поживет у тебя какое-то время?

     — Этого еще не хватало!

     — Нет, конечно, вполне невинно, ночевать в разных комнатах, без поползновений…

     — Я категорически против!

     — А зато реклама в той же светской хронике? «Чумаков женился на беженке из Туркмении!», «Спас несчастную жертву Туркменбаши!», «Девочка годится ему в дочки!»

     Мама тоже добавила:

     — И потом жене Чумакова будет проще поступить в вуз. Все о ней узнают…

     А сестра снова наседала:

     — Пусть она поступит учиться, натурализуется, и тогда сразу же напишете заявление о разводе. Меньше года всего терпеть-то. — И с упреком ввернула: — Или ты забыл, как я помогла тебе в юности? Кто тебя устроил в Гнесинское училище? Неужели отплатишь мне черной неблагодарностью?

     Он ответил зло:

     — Только вот не надо колотить ниже пояса. Это даже в боксе запрещено.

     Тут в прихожей хлопнула дверь. Тетя замахала руками и прошипела:

     — Тихо, тихо! Вот как раз Оксана пришла! Мы оформили ей временную регистрацию и устроили работать в соседнем подъезде консьержкой… возвратилась после дежурства…

     Мама в унисон сестре попросила:

     — Гоша, умоляю, говори с ней тактично. Девочка и так стеснительная не в меру…

     Чумаков закатил глаза и со стоном выдохнул.

     На пороге появилось странное существо неопределенного пола: брючки, курточка, пирсинг в левом ухе, черная кепочка задом наперед. Рыжие кудряшки. И сплошные веснушки. Шейка тоненькая, цыплячья… Но зато глаза были хороши: голубые, ясные, в пол-лица. Вероятно, потому что испуганные…

     Существо промямлило:

     — Вечер добрый, — и веснушки оказались на алом фоне. — Я узнала вас… вы такой известный… «Некрасивая девочка»!..

     — Не смущайся, детка, — обратилась к беженке Зоя Леопольдовна. — Знаменитости — тоже люди. И совсем не страшные. Сядь, попей чайку. Посмотри, какие деликатесы. Это нас балует племяшка. Пробуй запросто.

     — Ой, да неудобно…

     — Неудобно ковырять в носу при народе. Кушай, кушай.

     Композитор подумал: «Ну и крокодил! Удивляться нечего, что ее в театральное не приняли. Амплуа болотной кикиморы пока не изобрели». Ощущая на себе его цепкий взгляд, девочка краснела, сутулилась, невпопад отвечала и роняла на скатерть ломтики севрюги. Вера Леопольдовна ей сказала по-доброму:

     — Ксюша, перестань дергаться. Не сиди, точно на иголках. Мы тут без тебя говорили с Гошей о твоих трудностях, и, вполне вероятно, он тебе поможет.

     Та была готова провалиться сквозь землю:

     — Ой, не знаю прямо… мне ужасно стыдно… а тем более — Игорь Вячеславович… популярный такой…

     Тетя на нее рявкнула:

     — Хватит бормотать! Всё обстряпаем так, что комар носу не подточит. А сейчас почитай что-нибудь для Игоря… Вячеславовича. Чтобы он воочию убедился, за кого мы ратуем.

     Пятна на лице у Оксаны сделались багровыми:

     — Ой, да как же это? Я с дежурства уставшая… голова гудит…

     — Прекрати стонать! Надо научиться приходить в рабочее состояние при любых обстоятельствах. — И добавила спокойнее: — Соберись, соберись. Прочитай из «Макбета».

     — Ой, из «Макбета»?

     — Именно из «Макбета». Я настаиваю. Я требую!

     Чумаков подумал: «Боже мой, куда я попал? Сумасшедший дом. С мамы взятки гладки — плохо понимает в искусстве. А вот тетя Зоя, видимо, слегка сбрендила. Впала в маразм. Что, какой «Макбет»?! В исполнении этой каракатицы? Бред собачий. Даже не смешно».

     Между тем, абитуриентка отошла в дальний угол кухни, сгорбилась, закрыла лицо рукой. Повернулась медленно и взглянула на Чумакова… Гоша вздрогнул. Перед ним был не трудный подросток с улиц Ашхабада, не герла кислотная в джинсовой курточке, дерганная и зачуханная, а сама ужасная леди Макбет, дерзкая убийца собственного мужа. Чуть кривя верхнюю губу, глухо проговорила:

                     …С зубцов стены
О роковом прибытии Дункана
Охрипший ворон громко возвестил.
Сюда, ко мне, злодейские наитья,
В меня вселитесь, бесы, духи тьмы!
Пусть женщина умрет во мне. Пусть буду
Я лютою жестокостью полна.
Сгустите кровь мою и преградите
Путь жалости, чтоб жизни голоса
Не колебали страшного решенья…
*


     Каждое слово монолога словно ударяло в душе по каким-то становым струнам, заставляя холодеть сердце. В облике читающей было нечто магическое, и ее глаза излучали дикую энергию, так что Кашпировский и Джуна с Чумаком выглядели бы жалкими непрофессионалами.

     Наконец, Оксана произнесла финальную строчку, опустила веки, сникла, стушевалась и опять стала маленьким заморышем, жертвой Туркменбаши.

     Воцарилась пауза. Композитор нервно сглотнул, чтобы подавить появившуюся пустоту в горле. И сказал несколько расслабленно:

     — Да, нехило. Я не ожидал.

     — А-а, не ожидал! — встрепенулась тетя. — Это она еще не совсем в форме — после дежурства, голова гудит. Видел бы ты ее в лучшие минуты! Шаровая молния! Термоядерный взрыв! — и опять обратилась к беженке: — Выдай-ка ему «Некрасивую девочку».

     — Ой, да стоит ли?

     — Стоит, стоит. Принеси гитару из моей комнаты. — И, пока Оксана удалялась за инструментом, прошептала племяннику: — Правда, чудо?

     Он ответил, сжав кулак и подняв большой палец вверх. Мама покивала:

     — А поет она еще лучше. Вот увидишь.

     Девушка вернулась с гитарой. На щеках ее полыхал румянец, а в глазах сверкало милое лукавство, отчего дурнота лица делалась не столь очевидной. Села, провела пальцами по струнам. Тихо начала:

Среди других играющих детей
Она напоминает лягушонка…


А потом, к середине, голос зазвучал резче, колоритней:

И не хочу я думать, наблюдая,
Что будет день, когда она, рыдая,
Увидит с ужасом, что посреди подруг
Она всего лишь бедная дурнушка!
Мне верить хочется, что сердце не игрушка,
Сломать его едва ли можно вдруг!
Мне верить хочется, что чистый этот пламень,
Который в глубине ее горит,
Всю боль свою один переболит
И перетопит самый тяжкий камень!


     Чумаков неожиданно подумал: «Господи, моя “Некрасивая девочка” вдруг нашла свое реальное воплощение! Вот она сама, про себя же поет! Вот огонь, мерцающий у нее в глазах. А в других, окружающих меня, этого огня нет. Пустота; в лучшем случае — дым табачный…»

     Исполнительница смолкла, струны прижав ладонью к гитарной деке. Все молчали. Мама посмотрела на сына:

     — Чем ответит автор?

     Гоша улыбнулся:

     — Автор отвечает: я женюсь на ней.

     Тетя вскинула брови:

     — Ты? На ком?

     — На Оксане.

     У дурнушки снова округлились глаза:

     — Вы? На мне?!

     Чумаков с удовольствием рассмеялся:

     — Ну, фиктивно, конечно. Просто для того, чтобы вам помочь. Как устроитесь — сразу разведемся.

     Мама расцвела:

     — Слава Богу! Я была уверена, что тебя не придется долго упрашивать.

     Зоя Леопольдовна вынула из шкафа графинчик с клюквенной настойкой:

     — Выпьем, господа, за успех нашей операции «Ы»! — и от предвкушения наслаждения даже щелкнула языком: — Обожаю интриговать и заваривать каши! Словно сочиняешь авантюрный роман!

3.


     Сговорились, что во вторник, если у музыканта не всплывут новые дела, «новобрачные» отправятся подавать заявление в загс. Но дела, само собой, всплыли, Гоша отложил рандеву с Оксаной на пятницу, а потом и на понедельник. В воскресенье после концерта от застал у себя Ирину (у нее имелся ключ от его квартиры), был приятно удивлен и заснул в объятиях журналистки во втором часу ночи. А потом едва не упал с дивана от звонка будильника, установленного у него в «мобиле» на пятнадцать минут десятого. Сонная Ирина спросила:

     — Ты куда намылился ни свет ни заря?

     Чумаков хохотнул, надевая джинсы:

     — Так… жениться…

     Дама подняла с усилием левое веко:

     — В смысле? Я не поняла.

     — Что тут непонятного? В загс. Жениться.

     — Шутишь?

     — Нет, серьезно.

     Правое веко поднялось у нее более легко:

     — Ты идешь жениться?!

     — Ну.

     — И при этом проводишь ночь со мной?

     — Да, а что такого?

     — Не соображаешь?

     — Не соображаю.

     — Это аморально.

     Он пожал плечами:

     — Почему? Я тебя люблю. А женюсь по необходимости.

     — О-о, понятно… Обрюхатил очередную девочку…

     — Никого я не обрюхатил. Всё намного сложнее.

     — Ну, коне-ечно… Мы такие загадочные, гениальные, что простым смертным не дано врубиться в ход ваших рассуждений.

     Композитор пообещал:

     — Можешь не сомневаться: в наших отношениях ничего не изменится.

     По спине у Ирины пробежала нервная дрожь:

     — Ух, какая же ты скотина, однако.

     — Я? Скотина?

     — Мерзостный урод!

     — Блин, да что такое-то?

     — Мне ты никогда жениться не предлагал.

     — Разве согласилась бы?

     — Лучше удавлюсь!

     — Вот поэтому и не предлагал.

     — Чтоб ты провалился.

     — Успокойся, киса. Я женюсь ненадолго. Просто обещал и теперь обязан соблюсти всякие формальности. Быстро разведусь и женюсь на тебе, если пожелаешь.

     — Да пошел ты! — отвернулась она к стене, раскидав кудри по подушке.

     — Правильно: пошел. — Вытащил на кухне из холодильника банку коки «лайт», вскрыл, схлебнул вздыбившуюся пену и помчался вниз по лестнице к своему «Опелю».

     Беженку из Туркмении он заметил издали, на углу проспекта Андропова и Нагатинской улицы, возле выхода из метро «Коломенская». Та стояла какая-то скрюченная, скукоженная, с выцветшим сиротским пластиковым пакетом в руке. Подкатил и притормозил. Перегнувшись через сиденье, распахнул перед нею дверцу:

     — Милости прошу в экипаж, май файр леди.

     Девочка протиснулась боком, избегая встречаться с Чумаковым глазами. Села, положила пакет на колени, еле слышно пискнула:

     — Здравствуйте, Игорь Вячеславович.

     Он сказал:

     — Ну, во-первых, не Игорь Вячеславович, а Гоша. Во-вторых, на «ты»: мы ведь все-таки жених и невеста!

     У Оксаны покраснел кончик носа:

     — Ой, боюсь, не смогу… постесняюсь…

     — Хочешь всё испортить? Чтоб работники загса что-то заподозрили?

     — Нет, конечно.

     — Значит, постарайся. Будь актрисой и сыграй настоящую новобрачную. Как в кино. — Помолчал и спросил: — Не могла что ли хоть немного подкраситься? Глазки, щечки, ротик? Выглядишь паршиво, будто встала из гроба. Или из Освенцима вышла.

     — Я вообще не употребляю косметики.

     — Ладно, это дело десятое. Пусть считают, что и сам Чумаков — шизо, и его невеста тоже. Вроде ты стебаешься так. По приколу. Да? — И завел мотор.

     В загсе шел ремонт, пахло нитрокраской, на полу валялись заляпанные газеты, а рабочие в грязных робах, проходя коридорами, норовили запачкать бедных посетителей. Смерти регистрировались на первом этаже, браки — на втором.

     Чумаков надел темные очки и, по-видимому, был не узнан очередью. Даже в кабинете, где им выдали чистый бланк заявления, встретил совершенно безразличное к себе отношение, как и к остальным рядовым брачующимся. Служащая загса, оглядев его и Оксану, несколько презрительно задала вопрос:

     — Сколько лет невесте?

     Гоша повернул лицо к спутнице:

     — А действительно — сколько?

     Та зарделась и ответила тихо:

     — Восемнадцать исполнилось две недели назад.

     — Во как: восемнадцать!

     Женщина сказала:

     — А на вид — четырнадцать.

     — Паспорт показать?

     — Нет, вначале вы напишете заявление.

     Сели в коридоре за столик. Музыкант смотрел, как его подопечная со старательностью отличницы аккуратно заполняет чистые графы. Про невесту: Мазепа Оксана Леонидовна, 1985 года рождения, уроженка г. Ашхабада, образование среднее, место регистрации там-то и там-то, в браке не состояла. И про жениха: Чумаков Игорь Вячеславович, 1970 года рождения, уроженец г. Калининграда Московской области, образование среднее специальное, место регистрации там-то и там-то, разведен, в браке ранее состоял дважды — с 1988 по 1991 гг. с М. Г. Орловой и с 1993 по 1998 гг. с Н. Петрофф (Канада), от первого брака имеет сына Даниила 1988 г.р., от второго — дочь Жаклин 1994 г.р., с детьми проживает раздельно. Оба подтверждают, что не имеют противопоказаний для вступления в брак.

     Дописав, девушка спросила:

     — А с детьми-то видитесь? То есть, «видишься», я хотела сказать.

     Композитор вздохнул:

     — С Данькой — регулярно. Он серьезный парень, в мать пошел, знает о компьютерах всё. А вот с дочкой, как уехал в Россию, не встречался. Иногда по телефону общаемся. Но она по-русски ни в зуб ногой. Ну, а я по-английски и по-французски еще фиговей.

     — Понимаю. Жалко.

     Снова оказались у сотрудницы загса. Протянули ей паспорта вместе с заявлением. Та вначале смотрела документы рассеянно, как-то по инерции, но потом, неожиданно споткнувшись глазами о фамилию «Чумаков», подняла на Гошу заинтересованный взгляд, улыбнулась, залебезила:

     — Это вы?! Ничего себе… Извините, что не узнала сразу… Вот ведь!.. Замоталась совсем. А еще ремонт!.. Мы так любим вашу «Некрасивую девочку»!..

     Он кивал и благодарил несколько натянуто. А сотрудница вопросила:

     — Вы в какие числа желаете брачеваться?

     Музыкант ответил:

     — Чем скорее, тем лучше.

     — Ясно, ясно. По закону положен месяц на размышление. Но для вас можно исключение сделать… если вы торопитесь…

     Он подумал: «Нет, поскольку брак фиктивный, надо соблюдать правила. Лучше не рисковать. Не давать повода придраться и не погубить дела». А поэтому сказал вслух:

     — Месяц так месяц, мы согласны. Но не больше.

     — Разумеется, без проблем. В будний день? Или же в субботу?

     — Да, пожалуй, в субботу. Но не слишком рано.

     — Очень хорошо. В общем, назначаем на четырнадцать-тридцать 23 августа 2003 года. Вот, пожалуйста, приглашения. С ними можно получить скидку в фирменных салонах для новобрачных. Впрочем, вам, наверное, это ни к чему: я читала в прессе, что ваш друг — Алексей Кудашкин.

     — Да, мы с Лёшей дружим, он мне тоже делает скидку.

     — Ну, еще бы! Как говорится, персона ви-ай-пи! На своей машине, конечно, со своими фотографами? Никаких кукол на капоте?

     — Этого еще не хватало! Я хотел бы провести церемонию максимально скромно, без широкой огласки, понимаете? И поэтому прошу вас не давать никаких интервью разным папарацци.

     — Папарацци! — с удовольствием повторила та. — Обещаю не проболтаться. Буду соблюдать тайну.

     — Я в долгу не останусь.

     — О, ну что вы! Я готова и так… безвозмездно…

     — Ну, компакт-диск с надписью и автографом не откажетесь от меня принять? — и достал из барсетки плоскую коробочку.

     — Даже голова закружилась от радости!

     — Значит, договорились. Полная конфиденциальность.

     — Не скажу ни слова, даже если станут пытать! — вышла из-за стола, проводила обоих до двери и сказала Оксане: — Вы такая счастливая, девушка, что выходите за великого человека! Я по-белому вам завидую.

     — Я сама не верю своему счастью, — согласилась Мазепа, красная, как рак.

     После загса снова сели в машину Чумакова. Заводя мотор, Гоша произнес:

     — Вроде бы сработали ничего, подкопаться не к чему. Но вот эта дура меня тревожит: проболтается как пить дать. А дойдет до прессы, до телевидения — и пошло-поехало, шуму будет на всю страну!

     — Стало быть, жалеете, что ввязались в эту историю? — посмотрела на него беженка.

     Он махнул рукой:

     — Поздно сожалеть, разрулить назад уже не удастся. — И нажал на газ. — Кстати, почему опять говоришь на «вы»?

     — Потому что спектакль окончен.

     Музыкант оскалился:

     — Хо, «окончен»! Нет, моя дорогая, наш спектакль только начинается!..

4.


     Через день Даниле стукнуло пятнадцать, и они договорились о встрече. С первой своей женой Майей Чумаков по-прежнему находился в перпендикулярных отношениях, та винила Гошу во всех грехах, в неудавшейся личной жизни (ведь она, к сожалению, так и не сумела выйти замуж вторично), но финансы на воспитание мальчика принимала исправно. Чтобы с ней не видеться, композитор пригласил отпрыска в кафе.

     Опоздал немного: сын сидел за столиком, попивая сок из бокала. Был одно лицо с Майей: белобрысый, с карими глазами, розовые щечки, маленькие зубки. И всегда улыбался прекраснодушно.

     — Ну, привет, старик, — поздоровался папа.

     — Ну, привет, родитель, — отозвался тот.

     — Поздравляю с днем рождения. Будь здоров и расти большой. Ну, короче, болтать не буду — ты и сам знаешь, что в подобных случаях говорят. — Он уселся на стул напротив. — Думал о подарке, но, прости, никакой приличной идеи выродить не смог. Я в твоих компьютерных бебихах ни бум-бум. Рядовой пользователь — юзер. Лучше вот возьми двести баксов и купи себе, что захочешь. Только мамочке всю сумму не называй, а не то отнимет. — И достал из кармана две бумажки по сто долларов.

     Данька взял, поблагодарил, наклонился и поцеловал отца в щеку. Улыбнулся весело:

     — Класс, родитель! Ты у нас крутой — типа мачо.

     — О, такая оценка дорогого стоит. — Заказал обоим перекусить и спросил: — Пиво будешь?

     Мальчик покачал головой:

     — Не, прости, пиво не цепляет. И тебе не советую: ты же за рулем.

     — Ну, бокальчик «Туборга» я себе позволю. Ведь рождение сына только раз в году.

     Ели и болтали. Чумаков спросил:

     — В школе всё нормально?

     — Да без похабели, пристойно.

     — Мама как?

     — Вкалывает по-черному, хочет заработать себе на тачку.

     — Никого не присмотрела себе?

     — Типа мужа? Да ты что! Маму мою не знаешь? Всех мужчин считает козлами.

     — А у самогó есть подружка?

     — У меня? Что я, с дуба рухнутый? Все девчонки дуры.

     — Нет, поверь, иногда встречаются головастые.

     — Мне не попадались. Может быть, тебе… типа твоей нынешней Оксаны…

     Гоша замер. Посмотрел на него с испугом:

     — Ты откуда знаешь?

     — Да прочел в Инете. На портале Otstoy.ru. Типа: «Знаменитый музыкант Чумаков, автор «Некрасивой девочки» и так далее, подал заявление в загс типа с какой-то малолеткой лет шестнадцати с украинской фамилией Кочубей».

     — Нет, Мазепа.

     — Во, Мазепа. Правда, значит?

     — Ну, почти. Не шестнадцать, а восемнадцать. И вообще, это не совсем то, что обычно думают.

     — То есть? Я не понял.

     — Не могу сейчас объяснить. Должен ей помочь не пропасть в Москве. А потом сразу разведусь.

     — А, туфтовый брак? Типа для бумажки? — догадался парень.

     Композитор помешал кофе в чашечке:

     — Только я прошу: не трепись, никому ни слова. Если обнаружат, что брак фиктивный, я с Оксаной попадем в глубокую задницу.

     — Обижаешь, фазер. Я молчу, как рыба об лед.

     — Майе не сболтни. Мамочка твоя тайн хранить не может. И особенно — моих тайн.

     — Матери — ни звука. Женщинам вообще доверять нельзя.

     Дома музыкант залез в Интернет и по поиску «Яндекса» обнаружил о себе несколько заметок, в том числе и ту, о которой говорил Данька. В принципе, ничего страшного: подал заявление с никому не известной девушкой, много младше него; свадьба запланирована на двадцатые числа августа. Значит, все-таки утечка произошла из загса. Ну, да Бог с ней, с утечкой: вроде остальная желтая пресса не накинулась еще на жареный факт, сохраняет молчание. Может, пронесет.

     Нет, не пронесло. В тот же вечер позвонили из прямого эфира двух популярных радиопередач и сказали, что пикантную новость только что озвучило МассТВ. Гоша подтвердил: да, намерен жениться; а на многочисленные вопросы, кто его избранница, отвечал сурово: «Без комментариев. Просто хороший человек. Этим всё сказано». Радиоведущая не сдавалась: «Значит, ваш роман с журналисткой Ириной Б. приказал долго жить?» — «Без комментариев». — «Мы ее спросили, а она вас обозвала нехорошим словом». — «Интересно, каким же?» — «Неудобно произнести». — «Говорите, не страшно». — «Импотентом». — «Пусть такая оценка будет на ее совести».

     Повалившись на диван, Игорь скрестил руки на груди и прикрыл глаза. Криво улыбнулся: ну и хорошо! Оживление любопытства к нему чрезвычайно приятно. Значит, не забыт, значит, интересен. Ведь любой подобный скандал увеличивает известность. Тут как раз подоспеет выход его нового альбома. Радоваться надо от такого бесплатного «пиара». Слава и скандал в шоу-бизнесе — близнецы-братья!

     Снова телефон спел заветную мелодию:

     — Среди других играющих детей
          Она напоминает лягушонка…

     Чумаков поднес трубку к уху:

     — Слушаю? Алё?

     — Здравствуй, Гош. Говорит Николь.

     — Господи, Николь! Ты откуда?

     — Из Квебека, конечно.

     — Неужели о моей женитьбе знают уже в Канаде?

     — Ты опять женился?

     — Нет еще. Вроде собираюсь.

     — Слышу в первый раз. И звоню по другому поводу. У меня несчастье с Жаклин.

     — Что случилось с дочкой?

     — Под машину попала. И сейчас в больнице. В скверном состоянии. Как приходит в себя, без конца просит, чтобы ты ее навестил. Я не знаю, что делать.

     — Прилечу немедленно. Если только визу быстро дадут.

     — Позвони в консульство моему кузену Жерару. Он поможет.

     — Хорошо. Целую. Передай малышке, что ее «папá» скоро будет с ней.

     — Обязательно передам.

5.


     Не прошло и двух суток, как во чреве аэробуса «AirFrance» Гоша летел в Монреаль, от которого до Квебека можно на машине добраться за два часа. Время было дорого, ждать удобного рейса не приходилось. Солнце двигалось на запад вместе с самолетом, и, покинув Москву ранним утром 29 июля, тем же утром он намеревался ступить на канадскую землю. Говорливые стюардессы накормили пассажиров жареной курицей с тушеными овощами, ветчиной, сыром, кресс-салатом, напоили кофе и соками. Разнесли влажные салфетки, чтобы протереть уставшее в долгом перелете лицо. Выдавали пледы — тем, кто возжелал покемарить в кресле, проносящемся с дикой скоростью над просторами Атлантического океана. Предлагали выпивку и французские газеты.

     Чумаков отказался от прессы и тем более от спиртного, думал о Жаклин, в нетерпении посматривал на часы — сколько еще осталось? Десять лет назад он уже изведал этот маршрут: вместе с друзьями-лабухами заключил контракт на три года, чтоб играть в Квебекском национальном оркестре. Игорь тогда был молод, разведен, недоволен своей карьерой в России, жаждал посмотреть мир… Поселился на окраине города, в частном домике на втором этаже, много репетировал и однажды познакомился со студенткой-слависткой университета Лаваля, русской по прадеду и франкоканадкой по остальным корням, несравненной Николь Петрофф. Девушка влюбилась в музыканта мгновенно, а его вначале испугали ее красота, эрудиция и богатство — получила от дяди в наследство замок с конезаводом и четыре миллиона канадских долларов в банке. Гоша казался рядом с ней бедным замарашкой — как Оксана Мазепа рядом с ним, нынешним, в Москве. Но Николь своей простотой и искренностью одержала победу. Вскоре зарегистрировали брак, и молодожен поселился в замке у нареченной. Год спустя родилась Жаклин…

     Почему же они все-таки расстались? Говоря коротко, не сошлись менталитетами. Безалаберность и стихийность натуры композитора не смогли прижиться в строгом, выверенном, четком мире западной фемины. Он любил без повода собирать друзей, а она встречалась с родными и близкими лишь по праздникам. Он любил тратить всё, что ни заработал, а она вела учет всех своих расходов на компьютере. Он любил ходить по дому в трусах, а она выходила на люди только тщательно убранной и причесанной… Нет, Николь его не ругала, не закатывала скандалов. Просто выражала неудовольствие. Регулярно. По любому поводу. Игорь поначалу старался жить по ее законам, приспосабливался, изламывая себя. Но потом почувствовал, что не может больше, что зажат, забит, на все пуговицы застегнут; а хотелось воли и нескованности, русской повседневной расхристанности. И Петрофф почувствовала это, предложила сама: «Может, разойдемся?» Он вздохнул с облегчением и довольно быстро возвратился в Москву. Сожалея лишь об одном. То есть, об одной. О дочке. Потому что любил ее больше всех на свете. Даже, вероятно, больше мамы и Даньки… Или, по крайней мере, так ему казалось — в аэробусе «AirFrance», по дороге в Канаду…

     В Монреале шел дождь, и стеклянные стены аэровокзала были в мелких каплях. Гоша намеревался взять автомобиль на прокат, но потом раздумал — после долгого перелета голова была, как чугун, и на мокром скользком асфальте возникала опасность не справиться с управлением. Рисковать не хотелось, и пришлось подозвать такси.

     Седоватый шофер, посмотрев на него, спросил:

     — Русский, что ли?

     Чумаков кивнул и спросил в ответ:

     — Вы, я вижу, тоже?

     — Украинец. Ну, считай, что русский. Советский.

     — И давно тут живете?

     — Восемнадцать лет. В перестройку уехал. Вместе с жинкой, тещей и двумя пацанятами. Ничего, устроились.

     — Стало быть, довольны?

     Тот пожал плечами:

     — Как сказать? Относительно.

     — Относительно чего?

     — Относительно «ридной Украйны» доволен. Там бы прозябал, работяги живут погано. Здесь имею коттеджик, две машины, оба сына в колледже обучаются… В общем-то неплохо. Но скучаю за своими друзьями, за землей, де родители похоронены, да за «ридной мовой». Мы такие люди — на чужбине страдаем.

     Гоша подтвердил:

     — Вот и я болтаюсь, как дерьмо в проруби, сам не знаю, чего хочу.

     Из автомобиля по мобильнику позвонил Николь — сообщил, что приехал. Бывшая супруга несказанно обрадовалась и велела ждать ее у клиники университета Лаваля, где находится дочка.

     — Как Жаклин? — с замиранием сердца спросил отец.

     — Вроде бы получше. Но боюсь утверждать, чтоб не сглазить.

     — Может, мой приезд ее приободрит?

     — Я не сомневаюсь.

     Клиника была современная, из стекла и бетона, в зелени деревьев и красивых лужаек. Игорь еще из тачки разглядел Петрофф, говорившую с каким-то полным мужчиной, стоя на ступеньках. Расплатился с шофером, вышел, поздоровался.

     — Ты неплохо выглядишь, — оценила та. — Молодой, красивый.

     — Да и ты ни капли не изменилась.

     — Я тебе не верю. Но спасибо за комплимент. Познакомься — это Жан-Кристоф, мой хороший друг. Он мне очень помог, поддержал в трудные минуты.

     Композитор протянул руку и приветствовал толстяка по-французски:

     — Жё свиз эншантé!

     — Тоже рад, — сжал его ладонь Жан-Кристоф. — Извините за мой русский.

     — Лучше ваш русский, чем мой французский, — улыбнулся Гоша.

     Поднялись в отделение интенсивной терапии. Друг тактично сказал, что в палату он не пойдет и останется в холле. А Николь и не возражала. В длинном коридоре Игорь произнес:

     — Симпатичный дядька.

     — Ну уж — «дядька»! Тридцать восемь всего.

     — Хорошо: мужчина. У тебя с ним роман?

     — Это не твое дело.

     — Я же не из ревности — просто так спросил.

     — Обо мне думать нечего — думай о Жаклин.

     — Я о ней и думаю.

     Девочка лежала в бинтах, подключенная к многочисленным аппаратам проводами и трубками. Правая нога висела на вытяжке. На щеке были синяки и царапины. Но роскошные вьющиеся волосы ниспадали с подушки темно-русой волной, и глаза — чумаковские, светло-голубые — вперились в отца с интересом, живо.

     — Мон папá, — с удовольствием выдохнула больная. — Тю а веню — ти приехал… Мерси!

     Он присел на стульчик рядом с кроватью и погладил дочкину руку:

     — Здравствуй, Жека. Я не мог не приехать, потому что очень тебя люблю. Жё т’эм. И хочу, чтобы ты скорее поправилась.

     Эту сложную фразу ей перевела мать. Та ответила:

     — Э муа осси — я тоже. Как Россия? Холёдно?

     — Нет, уже тепло. Лето на дворе.

     — Я ишо хотела поехать Россия. Можно?

     — Ну, конечно, любимая. Главное — поправиться быстрей.

     — Хорошо. Мерси.

     Медсестра сказала, что нельзя утомлять малышку, и просила поторопиться. Гоша наклонился и поцеловал дочку, нежно произнес:

     — Ну, до завтра, милая. Что ты хочешь в подарок?

     Мать перевела. Девочка вздохнула:

     — Нет, мерси. Просто приходи. Это лучше.

     — Я приду, Жекочка, приду.

     В коридоре Николь заметила:

     — Да, она сегодня веселая. А еще вчера еле говорила. Очень благодарна за твой приезд. — Помолчав, добавила: — Я готова возместить все расходы.

     Он зафыркал:

     — Ах, оставь, пожалуйста. Я, конечно, далеко не миллионер, но ни в чем не нуждаюсь.

     — Хорошо: дорога твоя, а отель за мой счет. Я тебе заказала номер в «Шато-Фронтенак».

     — Это слишком дорого! Может, лучше в гостевой комнате твоего замка?

     — Нет, не лучше. Мне не хочется нервировать Жана-Кристофа.

     — А-а, понятно. Ну, тогда конечно.

     — Я тебя подвезу к гостинице.

     — Буду весьма признателен.

     Чумаков почувствовал, что его присутствие, кроме дочери, никому тут не нужно. Он как доктор, вызванный к больной. Посидел, помог, получил заслуженный гонорар и прости-прощай! Лишний элемент.

     Что же, ладно. Ведь, по сути, и ему здесь нужна только дочь. А его Николь, той, которую он любил, больше не существует. Совершенно чужие люди. Разлетевшиеся миры.

     Номер был роскошен, из окна открывалась живописная панорама Нижнего города с видом на залив Святого Лаврентия. Гоша крякнул, отошел от окна, принял душ и зарылся в простыни широченной кровати (ведь сейчас в Москве занималось утро следующего дня). Он проспал несколько часов, и ему неожиданно приснилась Оксана. Девушка сидела с гитарой и наигрывала какую-то симпатичную песенку. Композитор подумал: то, что он искал для мультфильма Скворецкого, надо записать! Но внезапно около Мазепы стала прыгать Жаклин и кричать: «Не женись, не женись на ней, папочка! Возвращайся к маме! Не люблю я Жана-Кристофа, а люблю тебя!» — «Погоди, погоди, родная, — раздраженно сказал отец. — Дай дослушать музыку!» Но девчушка продолжала вопить, разрыдалась, повалилась на ковер, начала колотить по нему ручками и ножками… Музыкант разозлился на нее окончательно — и проснулся.

     За окном вечерело. В Нижнем городе замелькали световые рекламы. Игорь сморщился и потряс головой. Захотел вспомнить приглянувшуюся мелодию и не смог. Даже пробубнил: «Вот ведь незадача! Почему Жаклин закричала? Всё взяла и испортила!»

     Причесался и пошел поужинать в ресторан.

6.


     Он провел в Квебеке четыре дня. Регулярно навещал дочку — силы у больной прибавлялись, каждый раз разрешали сидеть у нее подольше, накануне отъезда — целый час. Чумаков рассказывал Жеке о Москве, о своих концертах, подарил новый диск и поставил его послушать на CD-плейере. Девочка, конечно же, половины слов не могла понять, но мелодии ей понравились. И она сказала:

     — С’э си бон! Очень хорошо. Красивó. Я иметь счастье такой папá.

     — Ну, а я счастлив от такой дочери. Плохо, что ты в больнице, но, с другой стороны, если б не она, мы бы не увиделись.

     У Жаклин на глаза навернулись слезы:

     — Я грустить после твой отъезд.

     Он поцеловал ее в щеку:

     — Главное, что ты выздоравливаешь. Подрастешь немного и приедешь ко мне в Москву.

     — Я мечтать о том.

     — Я мечтаю тоже. Завтра позвоню.

     А зато Николь сообщила Гоше приговор врачей: вероятность того, что малышка встанет на ноги, чрезвычайно мала, и, скорее всего, ей всю жизнь придется передвигаться в инвалидной коляске. Он стоял, точно громом пораженный. И с тоской спросил:

     — Никакие операции не помогут?

     — Ах, сейчас рано говорить. Но надежды — минимум. Травма позвоночника слишком велика.

     — Вдруг случится чудо?

     — К сожалению, чудеса происходят редко.

     И ему сказать было, в общем, нечего. Потому что при таком горе все слова кажутся пустыми.

     Чтобы как-то развеяться, заглянул к своему старому приятелю, тоже москвичу, Лёвке Шойхеру, бывшему музыканту, ныне владельцу кабачка «Русский блин». Посидели, выпили, закусили черной икрой. Лёвка был устроен отлично: годовой оборот предприятия триста тысяч канадских долларов, русская жена — в прошлом топ-модель, две очаровательных дочки, загородный дом. Но кабатчик, распалившись, кричал, что по взглядам он — антиглобалист и готов пожертвовать все свои богатства на борьбу с властью монополий. Гоша произнес:

     — Хватит революций. Хуже горькой редьки. Лучше-ка сыграем, как раньше. У тебя труба-то еще цела?

     — Обижаешь, друг. Я мою трубу никогда не брошу.

     Вышли к публике кабачка, на блестящую крошечную эстрадку, Чумаков сел к роялю, Шойхер сузил губы и прижал к ним мундштук трубы, и они так проникновенно исполнили вариации на тему «Некрасивой девочки», что солидные завсегдатаи заведения, в основном — эмигранты из Советского Союза, выли и свистели от счастья. А потом к Игорю подошел толстый лысый дядька в пиджаке беж с кожаными коричневыми налокотниками и представился: Яша Танненбаум, продавец компакт-дисков на Брайтоне, что в Америке, и его интересуют альбомы песен Чумакова. Композитор ответил:

     — Без вопросов. Я дарю вам все три, вышедшие в России. Но права у меня только на последний. Два других принадлежат фирме звукозаписи, если захотите — можно говорить о перепродаже.

     — Почему бы нет? Ваша «Некрасивая девочка» очень популярна в наших кругах. Если перевести на английский, можно попытать счастья и на широком американском рынке.

     — Я не против.

     Обменялись визитками с телефонами, электронными адресами. Гоша, знающий эмигрантские нравы не понаслышке, счел, что Яша больше треплется, нежели работает, и не стал уповать на успех его грандиозных планов. Просто было приятно, что и тут, на другом берегу Атлантики, знают чумаковские опусы.

     Улетал домой в невеселом настроении. Об Оксане Мазепа даже подзабыл за всеми этими эпизодами. Вспомнил в самолете и сморщился: через три недели — регистрация брака. Вот ведь угораздило! Скверный анекдот. Как бы отвертеться?

     А Москва навалилась на него новыми заботами: позвонил Скворецкий, требуя мелодию к своему мультфильму и грозя отказаться от Гошиных услуг, обратившись к Григорию Гладкову или даже к Владимиру Шаинскому, — Чумаков еле убедил его потерпеть; тетя Зоя загремела в больницу с новым гипертоническим кризом, но инфаркта нет, и, возможно, скоро ее отпустят, по словам мамы — «к вашей с Оксаной свадьбе заживет»; в низкопробной газетке «Та еще жизнь» появилось интервью с Иркой, где она открывала тайны своего прежнего любовника, в том числе и интимные. Он читал и плевался. А особенно его потрясло утверждение, что нормальному сексу автор «Некрасивой девочки» явно предпочитает извращенные формы.

     — Вот поганка! — обругал ее музыкант, комкая листы. Посидел, посопел и добавил: — Впрочем, если посчитать, что любовь к таким дурам, как она, извращение, то наверное…

     Позвонили из журнала «Тусовка» с предложением сделать репортаж о его невесте и о нем самом в интерьерах квартиры или дачи. Чумаков деликатно отказал.

     Позвонили из русской версии журнала «Bare facts» («Голые факты») и спросили, не захочет ли Мазепа попозировать обнаженной. Гоша вежливо посоветовал им убираться подальше.

     Позвонили с шоколадной фабрики «Сизый ноябрь» и сказали, что хотели бы назвать новые конфеты «Некрасивая девочка» и печатать на их коробке фото композитора и Оксаны.

     — Да с чего вы взяли, что она некрасивая? — разозлился он. — Да моя Оксана лучше всех моделей, вместе взятых!

     Те заизвинялись, а создатель шлягера, успокоившись, разрешил:

     — Я не против, можете конфеты назвать, как желаете, но портретов на коробке мы печатать не будем. Пусть художник ваш что-нибудь придумает.

     Наконец, позвонил Игорев приятель, старый эстрадный администратор, некогда работавший в Москонцерте, а затем создавший собственную фирму по гастрольным поездкам артистов — «Турне плюс» (или, в обиходе, «Турнепс»). Звали его Аркадий Сулимов (собственно, в Сулимова превратился он десять лет назад, взяв фамилию жены, Галии Сулимовой, бывшей акробатки, татарки, а до этого значился по паспорту Бердичевским). Лже-Сулимов пропел:

     — Ну, ты гений, дед, просто маг и волшебник! С этой свадьбой на малолетке раскрутил себя практически за неделю! Главное, бесплатно, не вложив ни граммульки «бабок». Очень верный ход!

     Чумаков оборвал его посреди тирады:

     — Говори по делу, мне ужасно некогда.

     — Ну, а я про что? Предлагаю турне по малым городам России. Двадцать дней — десять городов: Кимры, Калязин, Мышкин, Рыбинск, Городец и другие. В каждом городе — два концерта. По 500 «зеленых» за каждый. Разумеется, «чистыми». Двадцать дней — десять тысяч баксов. Разве плохо? Жить на пароходе, где питание за наш счет. Соглашайся.

     Гоша поразмыслил и согласился. Но предупредил:

     — 23 августа должен быть в Москве.

     — Знаю, знаю, свадьба, — отозвался Аркадий. — Мы не подведем. Наша фирма веников не вяжет.

     Сборы заняли мало времени: только получить у Кудашкина новый лапсердак, уложить чемоданчик, позвонить маме с тетей Зоей, возвратившейся из больницы, и послать воздушный поцелуй фиктивной невесте. Мама сказала в трубке:

     — Обещаешь, что в загсе будешь вовремя? Помни: ты давал слово.

     — Ну, конечно, помню. И не собираюсь опаздывать. Лишние сплетни ни к чему.

     — Да, о вашем бракосочетании не упомянули только ленивые. У Оксаны уже скопилась целая стопка вырезок. Главное, что никто не видел ее в лицо, но уже прозвали «некрасивой девочкой». И она переживает.

     — И напрасно. Красота — это дело вкуса. Мне Мазепа совершенно не кажется уродиной, например. Если ее помыть, приодеть, подкрасить…

     — Можно передать ей твою оценку?

     — Ради Бога, пожалуйста. Говорю, что думаю.

     И благополучно отбыл на гастроли.

     Представляла «Турнепс» новый менеджер Бердичевского — Даша Рябоконь. У нее была такая круглая налитая попка в полосатых обтягивающих штанах, что смотреть на лицо уже не хотелось. Впрочем, и лицо было неплохое: розовые щечки, наглый независимый носик и клубничного цвета чувственные губки. А в глазах читалось явное желание надкусить все запретные плоды мира. Чумаков не стал этому противиться, и уже в Калязине Даша переселилась к нему в каюту. Их любовь была пылкой, головокружительной и пьянящей. И вела себя Рябоконь так активно, проявляла такую прыть и такое стремление к удовольствиям, что порой музыкант даже сомневался, всё ли у нее с головой в порядке. Мягко уговаривал: «Погоди, погоди, на сегодня хватит. Я совсем не выспался, а уже половина пятого. Дай передохнуть». Но она не внимала, лишь переходя от традиционных видов секса к альтернативным. (То, что у нее в Москве оставались муж и двое детей, Дашу не смущало…)

     В результате Игорь возвратился домой хоть и с десятью тысячами долларов, но измотанный крайне, выжатый, помятый. Рухнул на кровать и проспал часов восемнадцать, даже не сходив в туалет. Разбудил его тот же сотовый, заиграв традиционную «Некрасивую девочку». Композитор, не открывая глаз, взял мобилу и поднес уху:

     — Слушаю? Алё?

     Мамин голос откликнулся:

     — Слава Богу, приехал. Не забыл? В половине третьего свадьба.

     — В половине третьего? Завтра?

     — Нет, уже сегодня!

     — Как — сегодня?! А какое число теперь?

     — 23 августа.

     Он мгновенно проснулся и пришел в вертикальное положение, словно ванька-встанька. Хлопал ресницами, морщил лоб. Двадцать третье августа! Вот ведь незадача! Думал — еще не скоро, думал — рассосется, как-то улетучится без его участия. Нет, не рассосалось, не улетучилось.

     Чумаков вздохнул:

     — А который час?

     — Без пяти одиннадцать.

     — Хорошо, успею… А цветы невесте надо покупать?

     — Ну, само собой. Всё должно выглядеть правдиво.

     — Понимаю, да… Как Мазепа? В роль вошла?

     — Ходит бледная, будто накануне премьеры. Зоинька — наш домашний Станиславский — наставляет ее…

     — Пусть Оксана не трусит. Это же проформа. Скоро разведемся.

     — Мы ей говорим в том же духе.

     Гоша дал отбой и сказал уже сам себе:

     — Круто я попал! Влип по самое «не хочу». Залетел, как тинейджер без «резинки»! — помотав головой, оглушительно зевнул. — Ничего, прорвемся. — Посмотрел на часы. — Сколько сейчас в Квебеке? Около семи вечера? Надо позвонить и узнать, как прошла операция у Жаклин. — Отыскал в электронной записной книжке телефон Николь, надавил на кнопку.

     После нескольких гудков аппарат ответил голосом канадки:

     — Бонжур. Са ва?

     — Мерси, са ва бьен. Это Гоша говорит. Я насчет операции.

     — Здравствуй, Игорь. Всё пока неплохо. Скорой реабилитации обещать не могут, но надежда есть.

     — Слава тебе, Господи! Как ее настроение?

     — После операции вялое. Ничего, пройдет. О тебе вспоминала.

     — Правда?

     — Правда. Позвони завтра днем — по Москве это будет пять утра — я ей передам трубку.

     — Постараюсь проснуться.

     — Да уж постарайся!

     Не успел оглянуться — душ принять и щетину слегка подстричь, кофе выпить и почистить зубы, — как уже пора было выезжать. Он оделся неброско: светлая рубашка с шейным платком, рыжеватый пиджак, кремовые брюки и моднючие остроносые светло-коричневые лаковые туфли. Пах «Диором». Только протянул руку к двери, как она открылась сама собой и явила удивленному взору Чумакова колоритную парочку: Ирку в джинсах, с голым пузом и банданой на голове и вертлявого фотокора с камерой; аппарат его беспрерывно щелкал, а корреспондентка подзуживала: «Так! Так! Снимай! Женишок при полном параде! У-у, какая пошлость! Пакость. Безвкусица. Пусть ее глотают наши читатели! Пипл хавает!»

     Игорь произнес:

     — Вон пошли, грязные скоты.

     — Сам козел вонючий. — Журналистка бросила ключи на трюмо в прихожей. — Не могла устоять перед искушением — заработать на тебе напоследок пару сотен баксов.

     — Я не против: мне бесплатный «пиар» только в тему.

     — Вот дерьмо! Отморозок! — и скомандовала подручному: — Хватит, Вася, хватит, кончай! С этого дебила достаточно.

     Парочка исчезла. Гоша покачал головой, подождал минуту, чтобы дать папарацци уехать в лифте, и пошел к машине. По дороге купил букет белых роз (каждая по 70, но 11 отдали за 750) и припарковался у загса в четверть третьего. На крылечке уже стояли сестры-близняшки: мама в летнем платье (красные цветочки по темному полю), Зоя Леопольдовна в брючном костюме с дорогой брошью на груди. Рядом переминалась с ноги на ногу суженая-ряженая… Музыкант чуть не поперхнулся: он не ожидал, что Оксана может быть такой элегантной. Светлые блузка и юбка шли ей необычайно. Ворот открывал лебединую шею. Костяная заколка собирала на затылке рыжие кудряшки. Подведенные веки и подкрашенные ресницы зрительно увеличивали и без того крупные глаза. На губах лежала бледно-розовая помада… Тонкие изящные ручки и точеные ножки тоже были здорово хороши!

     Не успел жених протянуть ей букет и произнести слова восхищения, как откуда ни возьмись налетели люди с фото и видео, с толстыми мохнатыми микрофонами на палке, осветительными приборами, начали шуметь и толкаться, задавать глупые вопросы и, не выслушав ответы, извергать из себя бодряцкие комментарии. И особенно этим отличалась размалеванная ведущая музыкальной передачи «Хит-парад» Пусси Муссен с кольцами в носу, на губе и в бровях. Обращалась она ко всем на «ты»:

     — Гоша, познакомь наших телезрителей со своей невестой. Чао-какао, Оксан! Поделись секретом, как тебе удалось подцепить нашего продвинутого пацана? Правду говорят, что в постели Чумаков чумовой? Ладно, не тушуйся, тут все свои. А куда ты с ним ломанешься после регистрации? На Багамы или Мальдивы?

     Еле отвязались от этой своры. Бедная Мазепа сказала:

     — Извини, что была дура дурой. Не умею я…

     — Но зато натурально. Хуже некуда, если перед камерой строят из себя.

     — Ну, не знаю. В шоу-бизнесе каждый норовит пыль пустить в глаза.

     — Не бери в голову. Перед Пусси Муссен лебезить — западло.

     В главном холле тоже оказалось человек пятнадцать пишущей и снимающей братии, устанавливающей свет, щелкающей своими фотовспышками. Кто-то попытался взять интервью у мамы, но она решительно отказала:

     — Нет, и не просите! У меня от волнения сохнет во рту.

     — Разве женитьба сына для вас неожиданность? Ведь не в первый раз…

     Тут вмешалась Зоя Леопольдовна:

     — Что пристали? Прочь пошли отсюда. Будут здесь хамить старым людям!

     Заиграли марш Мендельсона, и сотрудница загса — та, что принимала у Игоря документы, — пригласила молодых в зал для регистрации. Новобрачная взяла новобрачного под руку, и они ступили на малинового цвета ковер. А толпа журналистов устремилась за ними…

     Проводила церемонию толстая тетка с лентой через плечо, сразу собой напомнив прошлые советские времена и призеров Спартакиады народов СССР с точно такими же лентами. Улыбалась и говорила чересчур выспренне, явно на телекамеры, упиваясь тем, что внезапно очутилась в эпицентре важных событий. Показала жениху и невесте, где они должны расписаться. Предложила надеть друг на друга кольца. А потом и поцеловаться.

     Гоша заглянул в Ксюшины глаза. Те смотрели доверчиво и немного насмешливо. «Да она вовсе не волнуется! — удивился он. — Или хорошо вошла в образ?» Наклонился и поцеловал ее в губы — вроде мимолетно, в полукасание, но и не формально… И почувствовал, что она ответила. Снова удивился: «Получается, я ей не безразличен? Или это снова работа на публику? Очень может быть».

     Сразу со всех сторон посыпались поздравления, а пронырливая Пусси Муссен подрулила с новыми вопросами:

     — Что, теперь за свадебку? Где банкет заказан? В «Балчуге»? «Президент-отеле»? Сколько приглашено гостей? Кто из знаменитостей будет?

     Чумаков ответил:

     — Информация строго конфиденциальная. Я открою одно: мы решили обойтись без тусовок. В тесном семейном, как говорится. Человек на сорок — на пятьдесят, не больше. На моей новой яхте, что стоит у причала в Бухте Радости на Московском море. Но предупреждаю: посторонним вход категорически запрещен, в том числе и прессе. Лучше не пытайтесь. А не то нарветесь на специально натасканных секьюрити, получивших приказ никого без приглашения не впускать, вплоть до полной поломки аппаратуры. Всё понятно?

     Пусси восхитилась:

     — Ну, ништяк! Я ваще заценила, Гош. Мы тебя держали за пиджака, а гляди, как ты замуздырил! Отпад!

     — Вы еще меня плохо знаете.

     Мама, тетя Зоя и Ксюша влезли к нему в машину, Игорь сел за руль, и они рванули. Надо было оторваться от неминуемого преследования и запутать следы. Впрочем, вероятно, основная группа корреспондентов дунула прямиком в Бухту Радости, и за «Опелем» мчался только «рафик» 24-го канала, безнадежно отставший после маневра Чумакова, неожиданно повернувшего на «третье кольцо». Наконец, не пойманные никем, встали на проспекте Андропова. Тетя Зоя спросила:

     — Вы подниметесь к нам или сразу же поедете к Игорю?

     Композитор поморщился:

     — Ладно, пошутили и хватит. Я поеду к себе, а она останется. Неужели не ясно?

     Мама испугалась:

     — Хочешь провалить операцию? Надо делать вид, будто брак у вас настоящий.

     Он съязвил:

     — Может, прямо в тачке нам заняться любовью? Чтоб ни у кого не было сомнений?

     — Перестань пошлить, — Зоя Леопольдовна выпятила губы. — Девочка обязана пожить у тебя — говорили об этом с самого начала.

     — Мне казалось, что это стёб.

     — Скажешь тоже! Мы поставили на карту ее судьбу. Здесь не до забав.

     Музыкант взглянул на Мазепу:

     — Ты-то как, согласна? Не боишься ночевать с посторонним одиноким мужчиной?

     Девушка вздохнула:

     — Ну, во-первых, не с посторонним, а вообще-то с законным мужем… — И покраснела.

     — Замечательно! Просто потрясающе! Ну, а во-вторых?

     — Во-вторых, хочется надеяться на твою порядочность. Как-никак, московский интеллигент…

     — «Как-никак» — это верно… — Он отвел глаза. — Хорошо, покантуешься пока у меня. Но предупреждаю: чтоб не возникала ни в чем. Тише воды и ниже травы. Никаких претензий.

     — Не побеспокою, не бойся.

     Все-таки поднялись в квартиру близняшек, Чумаков помог донести до машины чемоданчик с Оксаниными вещами. Сел за руль и крякнул:

     — Блин, всю жизнь мечтал жить с соседями!.. — Посопел и добавил: — Ничего прорвемся… Ты сегодня выглядела потрясно, я не ожидал. — И завел мотор.

     Беженка кивнула:

     — Да, была в ударе. Все-таки не каждый день регистрируешь брак.

     Он сострил:

     — Это для начала в диковинку, а потом привыкнешь.

7.


     С любопытством и некоторой опаской прогулялась Ксюша по его хоромам и сказала тактично:

     — Хатка ничего, но слегка запущена. Видно, что жилье холостого мужчины.

     Чумаков обиделся:

     — А тебя, между прочим, не просили оценивать. Радуйся тому, что дают.

     — Да, конечно, брякнула по глупости. Извини.

     — Извиняю. — Показал пальцем на диван в кабинете: — Здесь устроишься. В смысле ночевать. Но когда я работаю за компьютером, чтобы в комнате было тихо.

     — Понимаю. Творческий процесс. Вдруг спугну музу!

     Сочинитель опять напрягся:

     — Прикуси язык, детка. И не смей хихикать над моим творческим процессом. Знаю сам, что не Моцарт, не Гершвин и даже не Леннон. Но в моем кругу, на моем уровне, занимаю не последнее место.

     — Ты напрасно злишься. Я не думала над тобой хихикать. Пошутила по-доброму.

     — Существуют вещи, над которыми шутить неприлично.

     — Усекла. Не буду.

     Помолчав, Гоша заявил:

     — Я пойду приму душ. Ты располагайся. Кушать хочешь?

     — Если честно, то дико.

     — Да, и мне бы не помешало тоже. Только в доме ни фига нет.

     — Я могу сбегать в магазин.

     — Вот еще не хватало! Чтоб невеста самого Чумакова… в день свадьбы… вместо брачного ложа!.. В общем, позвоню в ресторан — тут, поблизости — сделаю заказ. Принесут минут через тридцать-сорок. Мы как раз успеем ополоснуться.

     Заказал шампанское, несколько салатов и жюльены, на горячее — жареную телятину, на десерт — фрукты. В общей сложности — две с половиной тысячи рублей. Девушка сказала:

     — Хорошо быть женой богатого человека!

     Игорь наставительно погрозил ей пальцем, покачал головой и скрылся в ванной. Мылил тело и думал: «А чего, действительно? Я формально муж и имею право… посягнуть… потребовать… Попка у нее есть. Да и титьки тоже… Нет, пожалуй, не надо. Испугается, жаловаться будет — маме, тете Зое… Скажут, я кобель. Похотливый тип… Ну, а если не испугается? Вон какие глаза веселые, вроде нарывается даже. — Душ направил себе в лицо, охладился, фыркая. — Хватит, хватит. Никакого секса. Поживем, как брат и сестра. А потом… а потом посмотрим…»

     Вышел в белом махровом халате, с завитками мокрых волос на лбу. Уступил в ванной место «благоверной» и уселся в кресло. Закурил и, закинув голову, вновь почувствовал, что ему мерещится мелодия для мультфильма Скворецкого — та, которая промелькнула во сне в Канаде. Встрепенулся, взял бумагу и карандаш, чтобы записать, но как раз позвонили в дверь — и мелодия опять ускользнула, вроде испугавшись… Гоша чертыхнулся и пошел открывать — это принесли яства.

     Вскоре появилась Оксана — тоже в халатике, но попроще, байковом, кургузом, голова обмотана полотенцем, тапки на босу ногу. Без косметики снова стала понекрасивей, но несильно, после душа щеки были розовы, и лицо светилось какой-то детской чистотой, ангельской невинностью. Увидала накрытый стол, живо восхитилась:

     — Ой, какая прелесть! Но зачем же столько? Нам и за неделю не съесть.

     — Ты не зарекайся, голуба. Как начнем — нас не остановишь!

     Выпили — естественно, за удачу во всех делах, прежде всего — в фиктивном браке. Ели и одновременно скакали по телеканалам, ожидая, что их покажут. Видели себя дважды — в МассТВ и программе у Пусси Муссен. Первый сюжет был сугубо информативен: Гоша Чумаков наконец-то обрел свою «некрасивую девочку» и женился на ней сегодня, в половине третьего дня, а затем, по слухам, скрылся с гостями у себя на яхте. А зато неутомимая Пусси посвятила бракосочетанию композитора целых шесть с половиной минут, подмонтировав к нескольким интервью из загса фразы Гошиного видеоклипа «Некрасивая девочка» — вышло остроумно. Игорь улыбался, а Оксана, как видно, скисла.

     — Что, обиделась? — догадался он. — Ну, не принимай на свой счет это «некрасивая, некрасивая». Просто ассоциации. На поверхности лежит, и они хватают. Вовсе без желания тебя уколоть.

     Беженка вздохнула:

     — Я действительно похожа на лягушонка. Ну и что? Главное — не «сосуд», а «огонь, мерцающий в сосуде». Так ведь?

     — Сто процентов.

     Снова выпили. Музыкант сказал:

     — Ты красивее многих этих силиконовых дур. Правду говорю. Потому что они — пустышки, а ты — талант.

     — Но мужчинам, как правило, нравятся пустышки.

     — Чепуха. Нет, кому-то нравятся, безусловно. А потом… что за жизнь с пустышкой? Пустота и выходит. Я-то знаю… А возьми Инну Чурикову. Нефертити не назовешь. Но зато — обаяние таланта, мысль в глазах! В «Идиоте» только что сыграла блестяще.

     — Да, и мне понравилась очень.

     Игорь включил музыкальный центр, зазвучала плавная мелодия.

     — Приглашаю на танец. Свадьба как-никак.

     Девушка взглянула растерянно:

     — Может, чуть попозже? У меня от еды и шампанского голова слегка кружится.

     — Ничего, пройдет. Я не дам тебе пасть… слишком низко! — Подал руку, взял за талию, притянул к себе. И почувствовал аромат Оксаниного дыхания — мягкий, сладкий; хрупкость пальцев, хрупкость ее податливого тела… Наклонился и поцеловал в щеку.

     Новобрачная подняла испуганное лицо:

     — Что ты, Гоша?

     Он проговорил:

     — Ты мне очень нравишься. — И поцеловал в губы.

     И она ответила, вся прильнув к нему, левой рукой обхватив за шею. Но потом отпрянула, помотала отрицательно головой:

     — Нет, не надо, не надо. Не хочу, не буду.

     Чумаков попробовал ее удержать:

     — Погоди… не бойся… ты ведь хочешь этого…

     — Нет! Не знаю. У меня в голове полный ералаш.

     — Мы сейчас его ликвидируем, — и опять склонился для поцелуя.

     Но Оксана продолжала упорствовать, отстраняла губы:

     — Нам нельзя поддаваться минутной слабости.

     — Почему нельзя? Кто сказал?

     — Я. Уверена. Потому что пожалеем потом.

     — Почему пожалеем?

     — Мы не пара.

     — Как — не пара? Мы сегодня поженились, забыла?

     — Поженились фиктивно, забыл?

     — Что же нам мешает сделать брак настоящим? — и прижал ее к груди крепче.

     — То, что я тебя не люблю.

     Гоша обомлел:

     — Ты меня не любишь? Как — не любишь?

     — Не люблю. Ты мне тоже нравишься, разумеется, — как мужчина и как талант, знаменитость, поп-звезда. Я, конечно, польщена, что, благодаря тебе, на меня обратили внимание — телевидение, пресса… Но, прости, разве это повод… для секса?

     Музыкант насупился:

     — Да другая б на твоем месте…

     — О, еще бы! Только я — не «другая». Если полюблю — побегу к тебе без оглядки. А пока еще не готова.

     Он разжал объятия, отпустил ее плечи, недовольно буркнул:

     — Можешь опоздать. Я ведь тоже не робот. Захотел сегодня — расхочу потом. Не вернешь мгновение.

     — Ну, тогда тем более. Мне мгновений страсти не хочется. — Села в кресло напротив.

     Новобрачный плюхнулся на диван, заложил ногу на ногу:

     — Нет, наверное, ты права. Это я сглупил. — И разлил шампанское по бокалам. — За тебя. За твое благоразумие, детка. Трезвый ум лучше пьяных двух.

     Рассмеявшись, она ответила:

     — Да, за трезвый ум стоит выпить!

     Оба как-то сникли, сразу застеснялись, разговор сделался натужным, и Мазепа зевнула. Игорь встрепенулся:

     — Не пойти ли баиньки? Я имею в виду — в разных комнатах?

     Девушка кивнула:

     — Возражений нет. Подустала сильно.

     — Ну, тогда пока. — Встал, поцеловал ее в лоб. — Спи спокойно, дорогой товарищ.

     — И тебе того же. По тому же месту.

     Он прикрыл двери в кабинет, разложил у себя в комнате диван. Лег в постель, снова закурил. Проворчал чуть слышно:

     — Хорошо, что ничего не случилось. Мы ведь в самом деле не пара. Лучше быть друзьями. — Раздавил окурок и поставил будильник в сотовом телефоне на 5 утра — позвонить в Канаду, приободрить Жеку. Выключил настольную лампу и вздохнул в темноте: — Жаль, что с Иркой у нас кранты. Мне под одеялом она бы не помешала! — И печально опустил веки.

8.


     Больше двух недель Гоша и Оксана виделись нечасто: музыкант заканчивал запись нового альбома, выступал в ночном клубе «Папа Карло», вел переговоры о съемках видеоклипа, репетировал в зале «Отчизна», где готовился концерт, посвященный 300-летию первого в России духового оркестра, привезенного Петром I из Голландии. Чумаков вставал, а Мазепа уже убегала на работу, не забыв, однако, приготовить композитору завтрак — пусть нехитрый (яйца «в мешочек», винегрет или же сосиски с горошком), но весьма актуальный. Он давал ей деньги, и теперь холодильник был всегда наполнен продуктами. Мало этого! Липовая супруга навела порядок на кухне, а затем и вообще в квартире, перемыла посуду, выбросила хлам и пропылесосила мебель. Мало этого! У него в шкафу стало появляться чистое белье — стираное, глаженое! Даже носовые платки оказались сложенными на полке гардероба аккуратной стопкой. Почему-то платки поразили Игоря более всего. Первая жена Майя не давала ему сморкаться в платки, чтобы не стирать после: отрывала небольшого размера тряпки от старого ветхого белья; после загрязнения тряпки полагалось выбрасывать. Не было платков и в Канаде, у жены Николь: то есть были, но из супермаркета, одноразовые, бумажные. Только с Ксюшей он почувствовал истинный домашний уют, как когда-то при маме в Калининграде, в детстве.

     Желтая пресса, помуссировав тему свадьбы автора «Некрасивой девочки», быстро о нем забыла. Самым хлестким оказался репортаж Ирки — он практически занимал целую страницу, половина которой отводилась под снимки разодетого жениха, а вторая часть, текстовая, по своей тональности отдавала фельетонами старого «Крокодила», бичевавшего тунеядцев, захребетников и прочую «плесень». Назывался материал «Бедный Гоша». Журналистка писала: «Проявив несостоятельность как мужчина и творческая личность, этот «Пол Маккартни для бедных» силится привлечь внимание к собственной персоне эксцентричными поступками типа женитьбы на малолетке. Мелко, пошло, господин Чумаков! Славы на копейку, а ведь молодая жена требует внимания, исполнения супружеского долга — регулярно, интенсивно, азартно. Где же вы возьмете утраченную энергию? Разве что начнете глотать виагру. Мы рекомендуем позаботиться о ее запасах заранее, чтобы не бежать в аптеку каждый раз перед брачной ночью. Будьте счастливы!»

     Музыкант, прочитав газету, поначалу вознамерился обратиться в суд и потребовать с Ирки двести тысяч рублей за намеренную клевету и моральный ущерб. Пусть назначат медицинскую экспертизу! Он докажет, что его потенциал далеко не утрачен! Но потом быстро передумал, плюнул, отмахнулся. Новой шумихи как-то не хотелось. Опускаться до уровня разобиженной дуры было глупо. Создавать популярность новым кругом возни — тем более. Лучше проглотить и забыть. Так спокойнее.

     И коллеги по шоу-бизнесу отнеслись к его ситуации с пониманием — дескать, вполне нормальный рекламный ход. Кто-то представляется «голубым», кто-то «розовой», кто-то фиктивно разводится, кто-то объявляет о сенсационной помолвке. Ведь в погоне за рейтингом хороши все средства. Надо быть на виду, на плаву сколь можно дольше. Рейтинг — это бабки. Бабки — цель бизнеса. Шоу-бизнес — это делание бабок на концертах и зрителях.

     Встретившись в «Отчизне» с Бердичевским-Сулимовым, Игорь услыхал от него следующую тираду:

     — Гениально, дед! Ты напомнил мне моего знакомого голубятника. Знаешь, как он заколачивал деньги? Утром с несколькими клетками белых голубей ехал ко Дворцу бракосочетаний. Предлагал молодым после церемонии запустить в небо благородных птиц — символ мира и семейного счастья («голубок и горлица никогда не ссорятся», да?) По пятьсот рублей за клетку. Женихи не скупились и платили с легкостью, а невесты с удовольствием запускали. Голуби спокойно возвращались на свою голубятню, а вернувшийся хозяин вновь сажал их в клетки и опять ехал ко Дворцу. В день по десять ездок. Каждая ездка — три тысячи. Итого штука баксов в день. И в прямом, и в переносном смысле из воздуха! А? Нормально?

     Гоша согласился: нормально.

     — Кстати, о птичках, — заявил Аркадий. — Будь настороже. Говорят, Дашка Рябоконь от тебя залетела.

     — Ни фига ж себе! — изумился артист.

     — Ну, по крайней мере, дед, по ее словам. Вдруг дойдет до твоей «некрасивой девочки»? Будет уж вдвойне некрасиво.

     — Хорошо, что предупредил.

     — Я не мог иначе: мы с тобой друзья!

     Мама то и дело звонила, интересовалась жизнью мнимых супругов. Тетя Зоя попросила пригласить сестер на концерт в «Отчизну». Чумаков сначала отнекивался, говорил, что не любит, если в зале сидят родные, но потом согласился, сдался. Заодно позвал и Мазепу. Та сказала, что с удовольствием, но пойти ей не в чем, так как «свадебное» платье уже засвечено в средствах массовой информации, а другого подходящего просто нет. Что ж, пришлось повести Оксану в Дом моделей Лёвы Кудашкина и купить ей приличный прикид — костюм-двойку. Заодно уж — и блузку, и туфли. Самое смешное: обе Леопольдовны в результате никуда не поехали, оправдавшись неважным самочувствием, а певец отправился вдвоем с «благоверной».

     Та смотрелась в обновке очень даже неплохо: стройная, изящная, волосы подобраны на затылке, шея тонкая, а в ушах сережки-висюльки. И косметика подчеркивала глаза. Нет, в такую можно было влюбиться. От нее шла энергия соблазнения. В каждом жесте, повороте головы, мимолетном взгляде… (Странно, что обычная, не подкрашенная, не причесанная, в кепке и джинсе, Ксюша не могла соблазнить никого решительно, сразу превращаясь в серую невзрачную мышь-полевку. Возникал вопрос: где она тогда настоящая? И когда играет? Чумаков не знал).

     Вышли загодя, чтобы пробки на дорогах не задержали. Девушка молчала, глядя в лобовое стекло. Неожиданно попросила:

     — Можно закурить?

     Гоша удивился:

     — Ты ж не куришь вроде?

     — Не курю. Потому что бросила. Только иногда… разрешаю себе стрельнуть… Если на душе неспокойно.

     — А сегодня, получается, неспокойно?

     — Да, немного. Пустяки. Неважно.

     — Из-за выхода в свет в качестве жены Чумакова?

     — Да, и это тоже…

     Протянул ей пачку и потом поднес пламя зажигалки. Беженка невесело затянулась, посмолила немного и швырнула дымящую сигарету в окно.

     Подкатили к «Отчизне» с тыла, где служебный вход. Игорь провел Мазепу по длиннющим кулисным коридорам, попросил, чтоб ему открыли гримерку, водрузил на крюк привезенный с собой костюм в чехле, а гитару положил на два стула и пошел устраивать «жену» в зрительном зале. Главный администратор Ксения Борисовна в тонких очках на кончике брюквенного носа сразу возбудилась:

     — О, кого я вижу! Молодожены! Пресса только о вас и пишет. Телевидение, радио… Гошенька, голубчик, хочешь размещу ее в первом ряду партера? Или лучше в восьмом, сразу за проходом?

     — Да, в восьмом обзор больше.

     — Но зато хуже видно лица.

     — Ну, мое лицо ей вблизи известно, а другие видеть в деталях не обязательно.

     Публика уже собиралась, по фойе гуляли отдельные парочки, кушали мороженое и, завидев Чумакова с супругой, сообщали об этом друг другу заговорщицки, зыркая в их сторону. Беженка сказала:

     — Я пойду в партер, мне одной спокойнее будет.

     — Хорошо, иди.

     Он вернулся в гримерку, закурил, начал не спеша переодеваться. Потянулись артисты, выступавшие в первом отделении, бегали их директора, хлопотали звукооператоры, костюмеры и телевизионщики (их снимали для Первого канала) — словом, наступила самая обычная предконцертная суета. Многие здоровались с Гошей, весело болтали, спрашивали, где его «некрасивая девочка». Он уже привычно не обижался, отвечал, что в зале. «Почему не приводишь ее на тусовки, на презентации?» — «Да она дикарка и боится светского общества». — «Приучай, пора. Ей понравится».

     Женский голос по динамику произнес:

     — Господа, внимание: третий звонок. Через три минуты начало. После увертюры и зачтения приветственного адреса от премьер-министра — выход ансамбля «Ритмы планеты». Приготовьтесь, пожалуйста.

     Игоря выпускали четвертым. Он стоял в кулисе и сжимал гитару, чувствуя, что волнуется больше обычного. Почему-то подумал: зря не согласился на фонограмму. Под нее спокойнее, звукозапись лучшего качества. Но ему хотелось вживую. С нервом, с накалом, блеском в глазах. Под «фанеру» совсем не то, взгляд иной…

     Наконец, его объявили. И ведущая неожиданно сказала:

     — Все мы рады поздравить Гошу с состоявшимся недавно бракосочетанием. Кстати, его жена в зале. Поприветствуем, друзья!

     Зрители захлопали, луч юпитера выхватил в восьмом ряду бледную Мазепу, и она смущенно раскланялась. Чумаков не знал, радоваться или сердиться, но потом изобразил на лице мягкую улыбку и запел свою «Некрасивую девочку». Звонко, напористо, легко.

…Двум мальчуганам, сверстникам ее,
Отцы купили по велосипеду.
Сегодня мальчики, не торопясь к обеду,
Гоняют по двору, забывши про нее,
Она ж за ними бегает по следу…
Ни тени зависти, ни умысла худого
Еще не знает это существо.
Ей всё на свете так безмерно ново,
Так живо всё, что для иных мертво!..


     Игорь ощущал: получается! Он попал в резонанс, люди ему внимают, отзываются на нюансы голоса и музыки. Может, потому что связывают героиню стихотворения с героиней певца? Обе превратились в единый образ. Мыслить конкретными образами проще…

     Прозвучал последний аккорд. Публика взорвалась аплодисментами; две, по виду, старшеклассницы выбежали на сцену и преподнесли композитору скромные букетики. Он благодарил, кланялся, кивал и размахивал цветами над головой. Был доволен, что Оксана видит его триумф. И жалел, что она сидит не в первом ряду и не видно ее реакции.

     Скрылся за кулисами, с шумом выдохнул и перекрестился. Слава Богу, выступление прошло так, как он хотел. Ни убавить и ни прибавить. Без сомнения — твердая пятерка!

     Закурил, переоделся, начал ждать антракта, на который Мазепа должна была к нему заглянуть. И действительно заглянула — улыбнулась, поцеловала в щечку, радостно поздравила. Он, светясь от счастья, спросил:

     — Что, неплохо?

     — Супер-пупер. Ты сегодня превзошел сам себя.

     — Снова шутишь?

     — Совершенно серьезно. Я в восторге. И горжусь, что имею такого мужа! — прыснула лукаво.

     — На второе отделение хочешь?

     — Да не знаю, честно…

     — Если хочешь, я тебя подожду. А потом поедем.

     — Лучше поедем сразу. Даже очень высокое искусство надо принимать небольшими дозами.

     По дороге домой предложил Оксане заглянуть в ресторан и отметить выступление на концерте. Девушка сказала:

     — Ой, а я на вечер приготовила много вкусного всего.

     — Ну, не пропадет в холодильнике, схаваем еще.

     — И потом: как ты сядешь за руль, если выпьешь?

     — Нет, заедем в ресторан возле дома. Ехать не надо будет.

     Их, по просьбе Чумакова, усадили в дальний уголок, в стороне от досужих глаз, он разлил по бокалам полусладкое «Оджалеши», а Оксана предложила тост за успех нового альбома. Выпив, композитор признался:

     — Этот новый альбом я хочу посвятить тебе.

     Та не поняла:

     — В смысле автографа, что ли?

     — Там, где будет размещена аннотация, написать «Посвящаю Оксане М.»

     — Ой, а стоит ли? Как-то неудобно.

     — Почему неудобно? Ты моя жена…

     — Мы же знаем с тобой, какая…

     — Разве это важно? Ты меня вдохновляешь… и сегодня тоже: пел одной тебе. Потому и получилось прилично.

     — Что ж, тогда возражений нет. — Улыбнулась мягко. — Как альбом будет называться?

     — «Песня на эшафоте».

     — Ой, на эшафоте? А почему?

     — По одной композиции. На слова Владимира Лазарева.

     — Я ее не слышала?

     — Нет пока. Написал на днях.

     — А про что?

     — Про тебя, конечно.

     — Про меня?!

     — Вроде продолжения «Некрасивой девочки».

     Снова выпили, съели принесенные шашлыки. Неожиданно конферансье на эстраде выпалил:

     — Уважаемые дамы и господа! Рад вам сообщить, что сегодня с нами — замечательный музыкант, автор знаменитой «Некрасивой девочки» Гоша Чумаков! Со своей молодой супругой! Браво, браво!

     Посетители вытянули шеи, благодарно похлопали, Игорю пришлось приподняться и поклониться. А конферансье не отстал:

     — Гоша, все мы просим спеть для нас! Удостойте чести.

     — Просим! Просим! — полетело со всех сторон.

     Композитор выругался негромко, помотал головой, но пошел на сцену. Сел к роялю, микрофон подвинул поближе и проговорил:

     — Песня из нового альбома. Исполняется впервые.

     Заиграл и запел:

Я читаю стихи.
В классе тихо и строго.
За окошком снежинки немые летят.
И средь множества глаз
Два огромных, два синих восторга
Два апрельских рассвета
Мне в душу глядят.

Они ждут откровений,
Они не желают иначе,
Ты их только отвагой,
Только дерзким полетом зови.
Их хозяйка — я знаю —
Над «Анной Карениной» плачет,
И мечтает о сцене,
И верит в бессмертье любви.

Что решает она,
Кроме школьных задачек несложных?
Ей пока лишь мечта
Да нехитрое дело под стать.
Угловатая девочка,
Что она может сегодня:
Помогать своей маме?
Почти без ошибок писать?

Нет, еще она может
В раскрытые волны — с разбегу!
Нет, еще она может,
Коль тяжкое время придет,
Мимо дымных штыков —
Босиком — по горящему снегу!..
Да, еще она может,
Да, еще она может,
Да, еще она может
Запеть,
Восходя
          на немой
                    эшафот!


     Композиция была хороша. Безусловно, перекликалась с «Некрасивой девочкой», даже интонационно, но, пожалуй, поднимала тему на новый уровень — высоко, тонко, как-то философски. Там — сиюминутное впечатление, взрыв эмоций, здесь — спокойное осмысление, взрослый взгляд. Игорь как человек, как творческая личность становился мудрее. Познавал себя и своих любимых людей.

     Ресторанный зал, слушавший внимательно, переставший жевать и пить, помолчав, захлопал, начал улюлюкать от радости. «Браво, браво!» — снова рассыпáлся конферансье. Чумаков кивнул, поблагодарил и вернулся к своему столику. Сделал несколько глотков минералки. Не спросил Оксану, понравилось ли, просто выдохнул:

     — Вот.

     А она сказала задумчиво:

     — Гениально.

     Он с улыбкой заметил:

     — Ну, допустим, не гениально, а просто талантливо…

     Ксюша произнесла без иронии:

     — А по мне — гениально. Ты пока сам не понял, что насочинял.

     — Что же?

     — Песню высокой пробы. Одного полета с «Yesterday», честно.

     — Ну, спасибо за комплимент.

     — Это не комплимент, это правда.

     Возвратились домой около полуночи. Гоша обнял ее на пороге и приблизил губы к губам, но Мазепа увернулась, затрепыхалась, сморщилась:

     — Нет, прошу, не надо… Мы ж договорились… И вообще, вечер был прекрасен, и не станем омрачать его пошлостью…

     — Почему — пошлостью?

     — Ну, не пошлостью, а физиологией.

     — Всё, что естественно, не стыдно.

     — Не хочу!

     — Ты еще дитя, несмышленыш.

     — О, давно смышленыш. Именно поэтому не желаю.

     Разошлись по комнатам. Чумаков курил, мысленно прокручивая все детали недавних событий — двух своих выступлений, разговора с Оксаной и ее нежелания вместе ночевать. Понимал: что-то ей мешает, не дает расслабиться. Робость? Недоверчивость? Целомудрие? Нет, она не столь однозначна, как ему казалось вначале. По тому, как курит, как тогда читала из «Макбета». Есть какая-то тайна, может быть, событие, происшедшее ранее — там, в Туркмении, о котором никто не должен знать. Или нет? Это его фантазии? Просто начиталась романов для девочек и, как в песне про эшафот, «верит в бессмертье любви»? К близости с мужчиной относится как к чему-то священному? Непонятно…

     Ничего для себя не определив, лег в постель и мгновенно забылся. Неожиданно он повторно увидел сон, что тогда в Канаде: Ксюша за роялем поет и играет дивную мелодию, а Жаклин танцует и хлопает в ладоши. Но теперь музыка слышна очень явно, Гоша запоминает ее, хочет зафиксировать на бумаге…

     Чумаков проснулся и мгновенно сел на диване. Песенка звучала в его ушах. Записать! Записать! Надо было записать наяву. Он вскочил, начал лихорадочно искать ручку и блокнот. Не нашел, бросился к дверям кабинета. С шумом распахнул, устремился к столику с компьютером, в темноте зацепил за табуретку, уронил и сам едва не упал.

     — Кто здесь? — закричала Оксана спросонья. — Игорь, ты?

     — Ну, а кто еще! — он вставал с четверенек.

     — Но… зачем? Уходи, пожалуйста.

     — Ах, оставь, я совсем по другому поводу.

     — То есть? По какому?

     Музыкант не ответил и, включив настольную лампу, стоя в одних трусах, начал торопливо набрасывать на каком-то клочке бумаги тот заветный мотив, что ему привиделся и крутился все время в мозгу в последнее время. Отшвырнул карандаш, выпрямился, хмыкнул.

     Девушка сидела у себя на постели, завернувшись в простынку, и смотрела на него ошарашенно. Он спросил с улыбкой:

     — Испугалась, да? Ладно, извини. Я забыть боялся, вот спешил зафиксировать.

     И они рассмеялись оба, весело оценив забавную ситуацию. Ксюша догадалась:

     — Для мультфильма песенка?

     — Да, она. Хочешь, наиграю?

     — Сделай одолжение.

     Композитор врубил компьютер, загрузил нужную программу, задал параметры и, набив начальную музыкальную строчку, вывел на синтезатор. Впрочем, помня, что кругом ночь, звук смикшировал. Электронное устройство аккуратно воспроизвело сочинение Чумакова — на рояле, на струнных, на флейте и всем оркестром. Игорь проговорил:

     — В первом приближении, так сказать. Надо еще работать, конечно, но мысль ясна?

     — Да, ясна и очень даже понятна. Плодотворная мысль!

     — Ты считаешь?

     — Чувствую нутром.

     — О, да мы никак экстрасенсы?

     — Есть немного.

     Выключив компьютер, он поднялся, наклонился и поцеловал ее в губы — дружески, легко. Девушка спросила покорно:

     — Это как понять?

     — Благодарность за вдохновение. Ты меня вдохновила. — Надавил указательным пальцем на ее нос, как на кнопку электрического звонка. — Спи давай. Будь здорова.

     — Да и ты не хворай.

     Долго ходил у себя по комнате и проигрывал мысленно сочинение для Скворецкого. Вроде получилось! Вроде еще немного — дотянуть, вылизать, дожать, — и тогда выйдет то, что надо.

     Лег, закрыл глаза. Пробурчал, погружаясь в сон: «Ах, Мазепа, Мазепа, дурочка такая… Кажется, я в тебя влюбился… Старый идиот!»

9.


     День спустя позвонил Данила и сказал озабоченно:

     — Па, необходимо увидеться. Есть одна проблема.

     Композитор встревожился:

     — Что-нибудь случилось?

     — Да, одна хреновина. Расскажу при встрече.

     Гоша подъехал к его школе, к окончанию уроков; парень сел в машину, поздоровался хмуро и, стараясь не смотреть в глаза предку, пробормотал:

     — Я на своей писюхе веду дневник…

     — На писюхе? — удивился отец.

     — На РС, персональном компьютере. Ну, не так, чтобы там дневник… Типа просто записей, что со мной случилось, для памяти.

     — Хорошо, и что?

     — Изложил нашу прошлую с тобой встречу, в день моего рождения… Понимаешь?

     — Ну.

     — И про то, что твой брак — фиктивный.

     — Так…

     — Я ж не знал, что она без меня будет залезать!.. В смысле — мама… в мою папку…

     — Как же ты узнал?

     — Ведь компьютер-то общий… Я залез в ее папку. И нашел файл с заявлением в прокуратуру!

     — Ни фига ж себе.

     — Типа разберитесь и, если надо, примите меры.

     Игорь крякнул и потарабанил пальцами по рулю. Но потом вроде помягчел:

     — Ладно, обойдется.

     Данька в первый раз поднял на него испуганное лицо:

     — Думаешь, нестрашно?

     — Беспокоиться нечего. Мы с Оксаной проживаем под одной крышей и ведем совместное хозяйство. Ходим в ресторан и концертный зал «Отчизна». Пусть докажут, что мы не супруги.

     Мальчик повеселел:

     — Не докажут, думаешь?

     — Думаю, не смогут.

     — Значит, я не очень тебе нагадил? Не подставил по-черному?

     — Перестань болтать. Ты же не нарочно.

     Тот вздохнул с облегчением:

     — А меня два дня плющит и колбасит. Чувствовал себя Павликом Морозовым, блин.

     — Хватит, я прошу.

     — Мы друзья по-прежнему?

     — Ну, конечно.

     Потянувшись, отпрыск поцеловал его в щеку. А потом сказал:

     — Я теперь поставил защиту на свои файлы. Без пароля фиг откроешь.

     — Вот и правильно. И чужие файлы сам не читай. Это непорядочно.

     — Да, а ей — порядочно? Да еще в прокуратуру! Если б не прочел, мы бы не узнали.

     — Всё равно не читай, пожалуйста. Лучше заведи отдельный компьютер. Ноутбук.

     — Бабок нет. Если ты подкинешь…

     Гоша потрепал его по затылку:

     — У, паршивец! Выпороть тебя надо, а не ноутбуки дарить. Ну, шучу, шучу. Подарю, наверное. Гонорар получу за песенку для Скворецкого и куплю.

     Даниил расплылся:

     — Папик дорогой! Я ваще шизею! Ты такой клевый!

     Между тем, проверка из прокуратуры не заставился себя ждать. Музыканту позвонил вкрадчивый мужской голос и, представившись следователем Агаповым, предложил явиться к нему для беседы по такому-то адресу и в такое-то время.

     — Мы могли бы пригласить вас повесткой, — заключил звонивший, — но она родит столько всяких слухов, сразу раструбит пресса и другие СМИ… Вы человек публичный, да и нам светиться по пустякам не пристало.

     — Пустякам? — зацепился за его слово Гоша.

     — Да, уверен, что это недоразумение. И не более чем формальность. Но отреагировать мы обязаны.

     — Хорошо, приду.

     Игорь поделился с Мазепой — рассказал о заявлении бывшей своей супруги и о вызове его в компетентные органы. Беженка сначала разнервничалась, даже побледнела, но потом совладала с чувствами и сказала веско:

     — Ерунда. Доказать, что мы не муж и жена, невозможно.

     Он слегка прищурился:

     — Ну, а если назначат медицинскую экспертизу?

     Ксюша удивилась:

     — Ну и что?

     — И найдут, что ты невинна, как ангел?

     — Не найдут, — покраснела та. — Потому как не невинна давно.

     Чумаков иронично свистнул, но она сразу пресекла его комментарии:

     — Объяснять ничего не стану. Можешь не задавать пошленьких вопросов.

     — И не собирался.

     — Вот и замечательно. Что случилось — уже забыто. Не желаю ворошить старое.

     — А никто тебя и не просит.

     Значит, не ошибся: тайна у Оксаны была. Тайна неприятная, а иначе жертва Туркменбаши говорила бы и действовала иначе. Вероятно, неудачный роман. Разочарование юности. Не исключено, что попытка самоубийства. И отсюда ее внутренний барьер, не дающий пойти на сближение с Игорем. Звенья одной цепи. Всё теперь становится ясно…

     Он проговорил:

     — Я надеюсь, в прокуратуре до таких деталей дело не дойдет. Постараюсь уладить мирно.

     — Постарайся, пожалуйста.

     Накануне его визита к следователю Агапову состоялся еще один неожиданный разговор по телефону. Трубка произнесла с одесским акцентом:

     — Это Гоша? Здравствуй, дорогой. Это Яша.

     — Яша? — чуть помедлил эстрадник. — Не припоминаю, простите…

     — Яша Танненбаум — виделись с тобой в кабачке «Русский блин», что у Лёвки Шойхера. Ты мне подарил три компакт-диска…

     — А-а, конечно! Вы еще хотели раскрутить меня у себя в Америке.

     — Ну. И я о том же. Всё идет, как по маслу. Брайтон упивается твоей музыкой, и пора выходить на англоязычный рынок. Словом, надо, чтобы ты прилетел сюда.

     Чумаков отозвался неуверенно:

     — Да не знаю , прямо… Столько дел скопилось, занят под завязку…

     — Ай, какие завязки, милый? Ты в своем уме? Человеку предлагают в подарок целую Америку, а ему неохота вылезать из чана с дерьмом. Между прочим, на твоем счету, что открыт нами в «Бэнк оф Нью-Йорк», что-то около 50 тысяч «зеленых» — от продажи кассет и дисков с твоими песнями. Впечатляет?

     — Правду говорите?

     — Можешь запросить их по Интернету, и они подтвердят. Я тебе продиктую реквизиты.

     — Это меняет дело.

     — Значит, утрясай все свои проблемы и приезжай — сразу, как получится.

     — Я вам позвоню. Рад хорошим известиям с вашей стороны.

     — Он еще сомневался! Танненбаум никогда не подводит. Если говорит — значит делает. Мы еще переплюнем здесь Майкла Джексона, вот увидишь.

     — Остроумная шутка.

     — Ай, какие шутки, красавчик? Я шутить люблю — только не в бизнесе!

     Получив реквизиты по электронной почте, Игорь связался с банком и действительно обнаружил у себя на счете 47 221 доллар 18 центов. Но воспользоваться ими он мог, только посетив генеральный офис или же один из его филиалов, где ему предоставят пин-код пластиковой карточки.

     Гоша сидел в недоумении. Счет в Нью-Йорке? Слава на Брайтоне? Перспектива англоязычного рынка? В это было трудно поверить.

     Сразу же заботы последних дней превратились в мелкие закавыки. И размолвка с Иркой, и шумиха вокруг бракосочетания, и концерт в «Отчизне», и мультфильм Скворецкого, и сама Мазепа стали вдруг ничтожными, еле видными без увеличительного стекла. Кто такая Мазепа? Почему Чумаков — Чумаков! одобряемый в Америке! продающийся там отменными тиражами! — помогает этой козявке, тле, подвергая себя опасности? И к тому же придумавший, что в нее влюбился? Да ему теперь любая отдастся. Мисс Мира. Мисс Вселенная. Наоми Кэмпбелл и Линда Эвангелиста. Только помани!

     Он тряхнул головой, чтобы отогнать эти нездоровые мысли. Гоша не подонок. Слава, деньги, легкие победы не должны превратить его в сноба и жлоба. Надо оставаться человеком и в огне, и воде, и при пении медных труб. На повестке дня — беседа в прокуратуре.

     Вечером по Первому каналу был показан концерт в «Отчизне». Запись получилась достаточно качественной. И его «Некрасивая девочка» прозвучала отменно. Кстати, кадры с Оксаной режиссеры не вырезали. Неплохой аргумент в пользу настоящего, а не фиктивного брака!

     На другое утро, по дороге к Агапову, многие его узнавали — и заправщик на АЗС, и ГАИшник, захотевший оштрафовать композитора якобы за превышение скорости и потом, получив автограф, отпустивший на волю, и девица в окошечке бюро пропусков прокуратуры, и сотрудники в ее коридорах. Улыбались, радостно кивали. Это окрыляло и настраивало на юмористический лад.

     Кабинет Агапова был достаточно скромен: несгораемый шкаф, стол, компьютер, телефон, на стене — портрет Генерального прокурора Устинова в синей форме. Непременный графин с водой. И на подоконнике — кипятильник в стакане.

     Сам Агапов выглядел под стать — молодой (несколько за тридцать), но уже сильно лысоватый, с не запоминающимся лицом, близорукий, на носу — очки без оправы. В клетчатой рубашке и таком же клетчатом галстуке. Чувствовал неловкость при общении со звездой эстрады. Снова извинился за беспокойство и проинформировал по существу: получили заявление от Майи Орловой, где она обращает внимание на возможность фиктивного брака Гоши и Оксаны. Помолчал и, блеснув очками, задал первый вопрос:

     — Игорь Вячеславович, вы как будто бы не удивлены?

     Композитор спросил:

     — Можно закурить?

     — Да, конечно. — И поднес ему горящую зажигалку.

     Музыкант затянулся, выдохнул и ответил:

     — Я не удивлен, потому что знал.

     — Знали? От кого?

     — От Данилы, сына. Он прочел заявление матери на компьютере и решил, что должен предупредить.

     — Сын, выходит, в курсе ваших дел?

     — Да, я сам ему сказал, что иду на фиктивный брак. Это узнала Майя… Вот и результат.

     Следователь откинулся в кресле, и его близорукие глаза сделались за линзами вдвое больше. Он проговорил:

     — Значит, брак все-таки фиктивный?!

     Чумаков продолжал невозмутимо курить. Медленно сказал:

     — Да, вначале задумывался так. Я хотел помочь талантливой девочке, беженке из Туркмении, закрепиться в Москве. Но потом, после тесного общения с нею… в общем, мы теперь супруги по-настоящему.

     У Агапова выступили капельки пота на верхней губе:

     — Проживаете вместе?

     — Да, в моей квартире.

     — И ведете совместное хозяйство?

     — Да, Мазепа готовит, стирает, убирает, я даю ей деньги.

     — Вместе бываете на людях?

     — Регулярно. Вы вчера смотрели концерт по Первому каналу?

     — Ну, само собой. Ваша «Некрасивая девочка» трогает за самое сердце…

     — Вы имеете в виду песню или же Оксану? — пошутил эстрадник.

     Прокурорский работник не понял юмора и признался с жаром:

     — Песню, песню, конечно. Я не столь бестактен… И тем более, что Оксана… — сверился с бумагами, — что Оксана Леонидовна очень симпатичная молодая женщина.

     — Вы находите?

     — Самым искренним образом. — Снова заглянул в папку. — А имеются свидетели вашего совместного проживания?

     — Да навалом. Можете спросить у соседей по лестничной клетке. У консьержки в парадном. У рассыльного ресторана, приносившего ужин в дом… У сантехника, наконец: мы недавно приглашали его чинить «ёлочку» на кухне.

     — Очень хорошо. Думаю, что их заявлений хватит для закрытия дела. Кстати, извините за нескромный вопрос: а Оксана Леонидовна не беременна часом?

     Гоша хмыкнул:

     — Нет, ни часом, ни минутой и ни секундой. Мы пока детей не планируем.

     — Жаль, конечно.

     — Почему?

     — Если бы была справка о беременности, никаких других доказательств собирать не пришлось бы.

     — Вы советуете организовать справку?

     — Что, фиктивную? Упаси Господь! Как вы можете такое подумать! Я же защищаю закон… Только настоящую. Чтоб со всеми печатями.

     — Надо покумекать.

     Следователь потупился:

     — Только у меня пожелание. Или даже два.

     — Слушаю внимательно.

     — Первое — приватное, неформальное. Люся, моя жена, давняя поклонница вашего таланта. Как узнала, что вы сегодня ко мне придете, сразу захотела автограф. Не рассердитесь?

     — Боже мой, о чем разговор! — и достал из барсетки аудиокассету. — Вот альбом новых песен. Я сейчас надпишу. — И размашисто начертал: «Дорогой Люсеньке Агаповой с пожеланием огромного семейного счастья! От автора».

     Собеседник прочитал и рассыпался в бурных благодарностях. Игорь отмахнулся и спросил с нетерпением:

     — А вторая просьба?

     — А вторая, скорее, официальная… До закрытия дела никуда не отлучаться из города.

     Композитор нахмурился:

     — Вы берете с меня подписку о невыезде?

     — Нет, помилуйте, я, по положению, без суда не имею права. Только доводить до суда не хотелось бы… Вам, наверное, тоже? Предлагаю просто заключить джентльменское соглашение.

     — И как долго оно продлится? Я в ближайшее время собирался в Америку…

     — О, в Америку! — почему-то прокурорский работник напрягся. — Все хотят в Америку. Чуть кого вызовешь сюда, сразу же стремятся в Америку… — И закончил сухо: — Нет, с Америкой придется повременить.

     — Сколько повременить?

     — Ну, недели две как минимум. Если всё окажется, как вы утверждаете, и не вскроется новых фактов.

     — Фактов чего?

     — Брака фиктивного. Кстати, вы летите в Америку вместе с Оксаной Леонидовной?

     — Нет, один. Потому что еду туда работать.

     — Ах, работать! Но жену с собой не берете?

     — Как же я возьму, если у нее нет пока российского паспорта — и тем более российского заграничного! Волокита предстоит мощная. Я за это время сто раз вернусь.

     — Стало быть, вернетесь?

     — Да куда ж я денусь! Оставаться намерений нет, я пожил в Канаде достаточно.

     Дознаватель вздохнул:

     — Значит, я надеюсь на вас. Если убежите, не закрыв дела, у меня случатся крупные неприятности. А идти в суд за мерой пресечения очень не хотелось бы.

     — Обещаю, что пока не уеду.

     — Слово джентльмена?

     — Зуб даю.

     Оказавшись на улице, Гоша сел в машину, закурил и подумал: «Во завяз с этой катавасией! Майка — сука. Что ей надо от меня, ненормальной? Успокойся, забудь, прости — больше десяти лет прошло после нашего с ней развода. Не угомонилась… Нет, положим, прокуратура не подкопается. Точно, сто процентов. Но мозги и здоровье вынет. Помотает нервы… Если бы действительно две недели. Ну, а если два месяца? Им куда спешить! А мое предприятие с Танненбаумом может погореть… Вот ведь невезуха!.. Где достать справку о беременности? Надо разузнать, у кого есть надежный блат в медицинском мире… И с Оксаной поговорить — как она посмотрит?»

     Дома рассказал ей в подробностях о беседе с Агаповым. Девушка молчала, глядя на одну, только ей известную точку. Наконец, подняла глаза и сказала с некоторой дрожью:

     — Справка может быть настоящая…

     Чумаков даже растерялся:

     — Ты согласна… стать моей женой без обмана? — криво улыбнулся. — Но беременность иногда бывает не сразу…

     — Ты не понял, не понял, — повторила она и, потупившись, густо покраснела. — Дело в том… понимаешь… я уже беременна!..

     Он открыл от изумления рот. Наконец, закрыл, проглотил комок и проговорил:

     — Как — беременна? От кого — беременна? Почему ты молчала раньше? — и совсем уж глупый вопрос ей задал: — Мама и тетя знают?

     — Нет, не знают. И вообще я сама узнала накануне концерта в «Отчизне»… Но ведь это мои проблемы? В наших отношениях ничего не меняют.

     — Нет, а кто отец? — продолжал допытываться эстрадник.

     — Да какая разница! Вася, Петя, Абдурахман?

     — Ты его любила?

     Помолчав, беженка ответила:

     — Я его и сейчас люблю. Он туркмен. И его родители были категорически против наших с ним отношений. Ведь Туркменбаши не приветствует смешанных браков. Тут вообще начались гонения, и пришлось уехать… Мы с ним провели прощальную ночь… Получается, не побереглись…

     Он спросил рассеянно:

     — Значит, сколько месяцев?

     — Начался четвертый. Поздно избавляться. Я и не хочу. Ты не бойся, на тебя обуза не ляжет. Паспорт выдадут — и поеду рожать к родителям в Смоленскую область. А с тобой разведемся, как договорились.

     Гоша повторил механически:

     — Как договорились…

     — А зато справка о беременности будет настоящая.

     — Будет настоящая…

     — Видишь, как удачно! — и втянула воздух глубоко, с шумом, чтобы не расплакаться.

     Игорь встал, подошел к окну, руки засунул в карманы брюк. Тихо произнес, глядя за стекло:

     — Да, удачно… лучше не придумаешь… — И воспроизвел финал новой композиции:

Да, еще она может,
Да, еще она может,
Да, еще она может
Запеть,
Восходя
          на немой
                    эшафот!



10.


     Всю рабочую неделю он возился с записью своей музыки для мультфильма Скворецкого, дирижировал сам, измотался страшно, но добился нужного звучания. Вместе со Скворецким это дело отметили в ресторане, посидели знатно, ухайдокав по бутылке водки на брата, не считая пива, и домой он вернулся заполночь, на такси, вовсе никакой. Лжесупруга его ждала, не ложилась, переживала, помогала стаскивать туфли и рубашку. А когда ужин и спиртное из него неожиданно брызнули наружу, мыла унитаз, пол и стены туалета. Чумаков лежал на диване в полубессознательном состоянии и стонал. Тихо повторял: «Ах, какая же я свинья! Никакой культуры! Алкоголик! Урод!» В общем, всё как полагается.

     На другое утро, полечившись кефиром, он отвез Мазепу в прокуратуру для беседы с Агаповым. Беженка везла справку от врача. Игорь ждал ее в «Опеле» и старался думать о хорошем. Вот закроют дело о фиктивном бракосочетании и отпустят его в Америку. Там он поработает с местными поэтами, те переведут на английский тексты его песен, он их вызубрит и запишет новый альбом. Танненбаум будет продавать. На полученные бабки Гоша выстроит себе домик под Москвой. Станет уезжать в свободные дни. Можно поселить там и тетю с мамой. На природе-то лучше, чем сидеть в отравленном городе. А когда разведется с Мазепой, женится на какой-нибудь скромной девушке. Без амбиций. Без желания лезть на сцену и мелькать в СМИ. Без тяжелого прошлого. Неужели нет на свете такой? Почему семейное счастье многим, многим даровано, а его, способного, популярного музыканта, постоянно обходит? Чем он провинился?

     Из дверей прокуратуры появилась Оксана. В юбочке и курточке выглядела стильно, ей короткая стрижка очень шла, и беременность была совсем не заметна. «Мне примерно такая вот и нужна, — оценил эстрадник. — Чтоб заботилась обо мне, холила, лелеяла… Но воспитывать чужого ребенка? Честно говоря, нет желания».

     Беженка устроилась на переднем сиденье, нервно попросила:

     — Сигарету дай.

     Он сказал:

     — Фиг тебе, а не сигарету. Женщины не курят, если на сносях.

     — «На сносях»! Слово-то какое!.. Ладно, не давай, обойдусь.

     — Что, хреново было?

     — Как-то не пойму. Мы с тобой запутали дело. Сам подумай: если я уже на четвертом месяце, значит, получается, жили с тобой давно. Почему тогда ты сказал Агапову, что вначале брак задумывался фиктивным? Почему ты не знал про мою беременность? Почему справка появилась только после разговора о справке? И так далее… Приходилось изворачиваться ужом.

     — В результате?

     — В результате дело не закрыто и проверку необходимо продолжить.

     — На каком основании? — разозлился Игорь.

     — Очевидно, на основании всех его подозрений. — Тяжело вздохнула. — Он, конечно, чувствует, что у нас «не чисто», но, с другой стороны, ничего весомого доказать не может. Вот и крутит.

     Гоша хлопнул по рулю ладонями:

     — Негодяй! Крючкотвор проклятый. Что еще ему надо? Справку дали. Лучший аргумент. А узнать, я отец ребенка или нет, невозможно.

     — Почему? Существует генетическая экспертиза…

     Музыкант поморщился:

     — Ай, оставь! Это ж сколько времени и денег необходимо. И потом, если плод еще не развился и не родился, вряд ли можно брать его клетки на анализ. Мне, по крайней мере, так кажется.

     Отвернувшись, Оксана проговорила:

     — Я не знаю… Надоело всё.

     Он спросил:

     — Надоело что?

     — Врать, юлить. Позволять агаповым рыться в нашей жизни. И бояться, что обман будет обнаружен.

     — Что ты предлагаешь?

     Девушка пожала плечами:

     — Ничего конкретного. Плюнуть и уехать к родителям, например. Предварительно с тобой разведясь. И не думать больше о Москве и о сцене. Жить нормальной жизнью.

     Композитор ответил глухо:

     — Убегать — не выход.

     — Кто сказал? Как один из возможных вариантов…

     — Что же получается: зря переживали и мучились, затевали фиктивный брак? Бросить на полпути, струсить, закопать голову в песок?

     Посмотрела на него грустными глазами:

     — Хорошо, а тогда что конкретного предлагаешь ты?

     — Дотерпеть до конца, выстоять, не сдаться.

     — А потом?

     — Что — «потом»?

     — Предположим, что моя цель достигнута: я гражданка России и зарегистрирована в Москве. Дальше что?

     Гоша недоуменно выпятил губу:

     — Дальше — то, о чем ты мечтала: театральный вуз.

     — Да? С ребенком на руках? На какие деньги? Нет, боюсь, ничего не выйдет. Ну, по крайней мере, сейчас. Вот рожу и вскормлю, а потом, года через два… можно попытаться… если не раздумаю.

     Он проговорил:

     — А меня, выходит, сбросила совсем со счетов?

     — Ты про что, прости?

     — Про мою тебе помощь в жизни.

     — Я, само собой, очень благодарна. Каюсь, что втянула тебя в эту авантюру. И заставила нервничать. Разведемся — забудем. Станешь вольной птицей, да?

     Чумаков сказал:

     — Не хочу становиться вольной.

     — А чего ты хочешь?

     — Тебя.

     У Мазепы вырвался судорожный смешок:

     — Прямо тут, в машине?

     Музыкант обиделся:

     — Дура, я вообще, в принципе хочу! Как жену, как друга… — Проворчал с досадой: — Выходи за меня.

     Та по-прежнему улыбалась криво:

     — Я уже давно вышла, ты забыл?

     Огрызнулся уже всерьез:

     — Прекрати шутить! — сузил губы. — Про судьбу нашу говорю, а тебе всё хиханьки да хаханьки.

     Помолчав, ответила:

     — Уж не знаю, правда… Для чего я тебе нужна — недотепа ветреная, да еще с ребенком?

     — Стало быть, нужна. — Положил затылок на подголовник кресла и глаза прикрыл. — Ты мне очень нравишься.

     — Ой, уж будто бы!

     — Вероятно, даже люблю.

     — А какая… степень… этой вероятности?

     — Очень, очень большая! — Веки приподнял: — Ну, а ты, значит, любишь своего… как его?.. Абдурахмана?

     — Да какого Абдурахамана! — хмыкнула. — Нурали его зовут, Нурали. Впрочем, какая разница?.. Он сюда не приедет, я к нему не вернусь. Между нами — пропасть, и его родители, и Туркменбаши… Буду жить одна. Или же с тобой — это мы посмотрим.

     — Ты не говоришь «да»?

     — Я не говорю «нет». Отвечаю на твое предложение: «Может быть». Надо прийти в себя.

     — Приходи скорее. — И завел мотор.

     Больше Агапов не звонил, но зато звонил Танненбаум, торопя с приездом в Америку. Гоша маялся и не знал, что делать: ждать покорно вердикта прокуратуры или разорвать джентльменское соглашение и уехать в Нью-Йорк? Потихоньку оформлял визу. А потом не выдержал и решил позвонить следователю сам. К телефону никто не подходил. Чумаков связался со справочной:

     — Девушка, скажите, как найти Агапова?

     — Он у нас больше не работает.

     — Что, уволили?

     — Почему — уволили? Взяли в Генпрокуратуру.

     — А его дела кому передали?

     — Это не в моей компетенции.

     Позвонил в Генпрокуратуру:

     — Не подскажете, как найти Агапова?

     — Кто такой Агапов?

     — К вам недавно переведен из московской прокуратуры. Следователем работал.

     Служащая назвала телефон. Композитор набрал номер. Хорошо знакомый голос бодро проговорил:

     — Слушаю — Агапов.

     Поздоровавшись, музыкант назвался. Собеседник явно повеселел:

     — О, кого я слышу! Здравствуйте, Игорь Вячеславович. Как вы поживаете?

     — Это я у вас хотел разузнать, как я поживаю.

     — Что, какие-то трудности?

     — Чем закончилось мое дело?

     — Я его закрыл.

     Наступила пауза. Наконец, Чумаков прорезался:

     — Значит, всё в порядке? Можно мне в Америку?

     — Да куда хотите. Уходя сюда, завершил много следствий, в том числе и ваше. Безусловно, оставались открытыми несколько вопросов, но докручивать было недосуг. Так что вам крупно повезло.

     — Да и вам — с повышением — тоже.

     — Я надеюсь. Рад был с вами свести знакомство. И огромный привет от моей супруги. И огромный привет от меня Оксане Леонидовне.

     — Передам немедленно. До свиданья.

     — В ваших интересах сказать «прощайте».

     Гоша дал «отбой». Замер с телефоном в руке. Почесал затылок. Странно это всё. Если б Игорь не позвонил Агапову, так бы и не знал, что, оказывается, больше нет у него проблем. Вот ведь хамская манера чиновников не считаться с простыми гражданами! Все вокруг козявки, ты один пуп земли, раз при исполнении. Упорхнул в Генпрокуратуру и забыл. А казалось бы, с виду — приличный человек…

     Ладно, наплевать на Агапова. Хорошо, что всё закончилось так, а не иначе. Может быть, действительно крупно повезло? Надо думать о будущем — об Америке, об Оксане, о ее ребенке. Остальное устроится. Вырулит в правильный фарватер.

     А когда до отлета оставалось всего ничего, чемодан уложен, визу дали, а валюта на пластиковой карточке, чтоб не предъявлять на границе, музыкант, возвращаясь домой поздно вечером, напоролся в подъезде на зверского вида бугая двухметрового роста и с квадратной башкой. Тот сжимал в руке нечто продолговатое — может быть, обрезок водопроводной трубы. Или же бейсбольную биту. Заступив дорогу эстраднику, незнакомец грубовато спросил:

     — Ты, что ли, Чумаков?

     Сразу определив недоброе, композитор ответил бодро:

     — Нет, ошиблись, Чумаков живет в соседнем парадном.

     Но бугай не поверил, сделал шаг вперед:

     — Не кизди, я знаю: Чумаков — это ты. Видел тебя по телеку.

     — Что вам нужно? — отступил сочинитель «Песен на эшафоте». — Кто вы такой?

     — «Что мне нужно», «кто я такой»… Рябоконь моя фамилия.

     Вздрогнув, Гоша пролепетал:

     — Рябоконь? Уж не родственник ли вы Дарьи Иннокентьевны?

     — «Дарьи Иннокентьевны»! Ишь, как уважительно!.. Родственник, родственник, можешь не сомневаться. И конкретно: Дашкин муж. И отец двух ее детей.

     — Очень, очень приятно…

     — А вот мне не очень. Даже наоборот: очень неприятно. Потому что ты, грязный пидарас, обрюхатил мою жену и наставил мне рога. Я пришел с тобой посчитаться.

     Игорь отступил снова и прижался спиной к перилам:

     — Господин Рябоконь, что вы говорите? Это недоразумение. Между мной и Дашей… Дарьей Иннокентьевной… ничего же не было. Только деловые контакты.

     — «Деловые контакты», прямо! После этих контактов не отходит от унитаза — что ни съест, сразу тянет в Ригу. Изблевалась вся.

     — Извините, я тут не при чем.

     — Как же, «не при чем»! Дашка во всем созналась. На гастролях заманил к себе в номер, а затем, напоив до бесчувствия, мерзко надругался.

     — Кто над кем надругался — это еще вопрос…

     — Цыц! Молчать! Щас тебе отобью охоту соблазнять чужих жен!

     Чумаков услышал его кислое дыхание, явно с перегаром. И предпринял еще попытку утрясти конфликт:

     — Господин Рябоконь, погодите, минуточку! Я вам денег дам! Столько вы хотите?

     — «Сколько я хочу»! Я хочу много. Но еще больше — отметелить тебя по-черному.

     — Ну и неразумно. С мертвого меня денег не возьмешь. А калекой я в суд подам. Загремите на нары. Ничего хорошего. А на деньги… купите себе джип. Или катер.

     Муж-ревнивец на секунду задумался:

     — Джип — оно, конечно… Или катер… Но тебе в рыло насовать все-таки приятней.

     — Чем — приятней? Не понимаю.

     — Душу отвести, недоносок. В пыль вогнать, вволю поглумиться. Дорогого стоит.

     — А хотите квартиру? Бизнес-класса? Двухэтажный пентхауз? С зимним садом? Сколько комнат иметь желаете? Пять? А шесть? Я устрою.

     Рябоконь вновь слегка помедлил:

     — Хорошо бы квартиру, да… Чтобы с зимним садом… Но меня не купишь. Я пришел не торги вести, а мозги тебе вышибить. Чтоб потом ты деньги свои вонючие отдал бы врачам и аптекарям.

     Гоша завибрировал:

     — Ну, так бей тогда, черт тебя дери! Что глаза выпучил, кретин? Захотел в тюрьму, бросить двух детей и жену брюхатую без кормильца, на произвол судьбы? Бей, долбай! «Душу он желал отвести»! Да она есть ли у тебя, идиот? А по-моему, ни души, ни мозгов, ничего святого!

     Не успел он договорить, как страшнейшим ударом справа в челюсть был отброшен к стене. Больше Чумаков ничего не помнил.

11.


     Композитор очнулся в машине «скорой помощи» и увидел рядом с собой: слева — человека в белом халате, набиравшего в шприц из ампулы, видимо, какое-то снадобье, справа же — Оксану с бледным лицом. Попытался разлепить губы и не смог. Вместо губ и зубов ощущалась липкая неясная жижа. А зато дышать приходилось через длинные пластиковые трубки, вставленные в нос. Тела тоже не чувствовал, лишь в боку покалывало слегка. Оставалось только приподнять руку и пошевелить пальцами.

     Голос долетел до него, словно из подвала:

     — Он пришел в себя, доктор, посмотрите! — и немного ближе: — Гоша, дорогой, слава, слава Богу! Слышишь ли меня?

     В знак согласия тот сомкнул веки. И открыл их снова. Девушка сказала:

     — Ты молчи, ты не должен разговаривать. Не волнуйся, скоро уже приедем. Врач считает, что для жизни опасности никакой. Он тебе не успел отбить ничего центрального. Ну, лицо, конечно… Это заживет. Зубы вставишь. Будешь как огурчик.

     Медик подтвердил:

     — Переломов видимых нет. Сделаем рентген и посмотрим. Думаю, всего лишь сотрясение мозга да еще нервный шок. На лицо швы наложим. И отпустим скоро. Через пару дней.

     «А Америка? — вдруг возникла четкая мысль. — Сдать билет придется. Виза-то на месяц, может, и успею еще».

     Эскулап иголку от шприца вставил в трубку, шедшую от капельницы к руке Чумакова, и впустил в нее лекарство из ампулы. Сразу стало невообразимо приятно, боль ушла, захотелось отключиться и спать, спать бесконечно долго. Он опять пошевелил пальцами и почувствовал, как Оксана дотронулась до них. Напоследок подумал: «Вот моя жена… Пусть ненастоящая. Но другой просто не желаю», — и заснул устало.

     Все манипуляции, проведенные с ним в больнице, видел как в тумане. Просыпался и засыпал. А когда продрал глаза уже окончательно, оказался в одноместной палате, с забинтованным лицом и, по-видимому, без трусов. Посмотрел налево и увидел аппетитную молодую медсестричку, что-то наливавшую ему в капельницу. «Вот бы переспать с ней! — неожиданно бодро подумал музыкант; но потом сам же застеснялся подобной мысли: — Хватит, хватит! Доигрался уже. И вообще я люблю Мазепу. И другой такой больше мне не надо».

     — Доброе утро, Игорь Вячеславович, — улыбнулась сестра. — Вы молчите, молчите, не напрягайтесь. Я сейчас покормлю вас супчиком. Сделаетесь крепче.

     Все-таки напрягшись, он без всякой артикуляции промычал:

     — Где… моя… жена?

     — Спит в соседней комнатке. Просидела возле вашей кровати всю ночь. Не положено, правда, но для Чумаковой сделали исключение… Мы так любим вашу «Некрасивую девочку»!

     — Не будите… ее… пожалуйста…

     — Да, пускай подремлет. Дайте-ка вам уточку подложу. Не стесняйтесь, дело житейское.

     — Что… со мной?.. Плохо, нет?..

     — Ничего, ничего, терпимо. Сотрясение мозга, гематомы, шок. Сломано ребро. Выбиты четыре передних зуба. Остальное в норме. За неделю в себя придете.

     — Очень бы хотелось…

     Вскоре вошла Оксана — бледная, тревожная, в белом халатике. Посмотрела заботливо:

     — Здравствуй, Гош. Как ты, ничего?

     — Жив пока…

     — Это самое главное, — наклонилась и поцеловала его в переносицу.

     Он сказал:

     — В лоб целуешь, будто бы покойника…

     — Перестань, балда. Просто у тебя без бинтов только брови с глазами. — Села рядом с постелью.

     — Мама как? В порядке? Тетя Зоя?

     — Испугались вначале сильно, но потом я их успокоила. Собираются тебя навестить.

     — Да зачем еще? Лишние тревоги… Скоро оклемаюсь.

     — Кто бы сомневался!

     Игорь помолчал и, когда медсестра ушла, медленно спросил:

     — Ты подумала… над моим предложением?..

     Беженка взяла его за руку:

     — Над которым именно?

     — Ты прекрасно знаешь… выйти за меня…

     Крепко сжала пальцы:

     — Долгий разговор. Не теперь.

     — Нет, скажи!

     — Ты сейчас не в том настроении. Вот поправишься…

     — Отвечай, Мазепа!

     — Нет, тебе вредно волноваться.

     — Хочешь поругаться со мной?

     — Не хочу.

     — Говори тогда.

     — Блин, да что ж ты за человек за такой!.. Изнасиловал просто.

     — Изнасилуешь тебя, как же…

     — Хорошо, скажу: я не выйду за тебя, Чумаков.

     Он похолодел:

     — Как — не выйдешь?

     — Так, не выйду, и всё.

     — Почему? Ты меня не любишь?

     — Нет, люблю. Но не так, как мужа. Мы с тобой друзья. Этого достаточно.

     — А ребенок? Сделаешься матерью-одиночкой?

     — Что с того? Не я первая и не я последняя. Как-нибудь осилю, мама с папой помогут.

     Гоша засопел:

     — Значит, без меня…

     Девушка погладила его по ладони:

     — Ты и так сделал слишком много. Благодарна очень. Никогда не забуду. Внукам расскажу: состояла в фиктивном браке с выдающимся композитором Чумаковым. Ну, а те просто обалдеют. Потому что к тому времени станешь вровень с Градским. Или Макаревичем.

     Игорь огрызнулся:

     — Да иди ты в задницу.

     Ксюша усмехнулась:

     — Ничего себе! Руку предлагал, а теперь ругается. С головой всё в порядке, милый?

     — Нет, не всё. У меня сотрясение мозга. Но не от удара, а от тебя, чертовой засранки.

     — Вот спасибо за такой комплимент.

     — Кушай на здоровье.

     Днем к нему явился следователь милиции по фамилии Филимонов, чем-то напоминавший Агапова, только без очков. Был учтив и предельно вежлив. Задал несколько стандартных вопросов: как произошло нападение, почему, отчего, знает ли потерпевший преступника и так далее. Композитор после разговора с Мазепой находился в мрачном расположении духа, клял себя за слабохарактерность (чуть ли не словами из «Горя от ума»: «Слепец! я в ком искал награду всех трудов! Спешил!.. летел! дрожал! вот счастье, думал, близко. Пред кем я давеча так страстно и так низко был расточитель нежных слов!»), и отмщение Рябоконю как-то потеряло для него интерес. Отнимать мужа у беременной Дашки посчитал верхом неприличия. И ответил вяло: в первый раз вижу этого громилу, кто он — не имею понятия и причина избиения мне не известна. Следователь спросил:

     — Может быть, ваши конкуренты по шоу-бизнесу?

     — Не исключено.

     — А кого конкретно вы могли бы подозревать?

     — Никого конкретно.

     — Вам никто не угрожал в последнее время?

     — Угрожать не угрожали — грязью поливали.

     — Эти публикации в желтой прессе?

     — В том числе.

     — Не могла ли вам хотеть насолить ваша бывшая сожительница? — и назвал фамилию Ирки.

     — Нет, ни в коем случае. Ирка — стерва, но «заказывать» меня точно не посмеет.

     — Вы уверены?

     — Абсолютно.

     Ближе к вечеру его посетила мама с тетей Зоей. Обе при виде забинтованного больного стали охать и причитать, но родительница воспряла быстрее, начала по-командирски давать указания, как быстрее поправиться, а ее сестра, нарушая свое амплуа, тихо прослезившись, говорила со вздохами:

     — Что за времена, что за нравы! Раньше благородно дрались на дуэлях, а теперь бьют водопроводными трубами по зубам!

     Игорь пошутил:

     — Ты бы предпочла, чтоб в меня всадили пулю с двенадцати шагов?

     — Ах, оставь, сам же понимаешь, о чем я!

     — Где Оксана? — спросила мама.

     — Я отправил ее домой отсыпаться.

     — Вы поссорились? — догадалась тетя.

     — Да, немного.

     — Из-за чего?

     Он помедлил, но сказал откровенно:

     — Предложил ей стать моей женой. А она отказалась.

     Зоя Леопольдовна улыбнулась:

     — Очень оригинально! После двух месяцев совместной жизни…

     — Жизни не было. Было проживание в разных комнатах.

     Вера Леопольдовна обнадежила:

     — Ничего, милые бранятся — только тешатся. Вот поправишься, съездишь в эту Америку, голову проветришь и посмотришь на всё новыми глазами. И Мазепа тоже. Ведь разлука, известно, малую любовь гасит, а большую воспламеняет. У тебя какая?

     — Кажется, большая.

     — А у нее?

     — Неизвестно. Может, и никакой.

     — Не кокетничай. Нам со стороны-то виднее.

     Тетя Зоя сказала:

     — Мы тут без тебя почву прозондируем. Если что — надавим…

     Гоша запретил:

     — Только вот без этого, без нажима!

     — Ладно, не ворчи. Будущее покажет.

12.


     Ну, естественно, подключилась пресса. Сонмы журналюг ухватились за бандитское нападение на звезду, строили гипотезы, прорывались в больницу и звонили по телефону. Слава Богу, до Рябоконя никто не добрался, и беременность Даши не явилась предметом всеобщего обсуждения. Гоша шел на поправку быстро, на второй день уже садился, а на третий сам ходил в туалет. Вскоре сняли бинты с лица. Ничего, он боялся худшего — фейс, как говорится, был слегка подпорчен, но не слишком: нос не сломан, синяки пройдут, зубы вставит. Из больницы связался с Танненбаумом, рассказал о случившемся и пообещал прилететь через три недели — к окончанию срока визы. Тот вздыхал и бубнил, что у них времени в обрез, дорог каждый миг, он уже заказал переводы на английский, и пора начинать работу серьезно. Игорь заверял, что не подведет.

     Ксюша навещала его регулярно, но надолго не оставалась и глаза отводила в сторону. Вроде чувствовала вину, но переменить решение не хотела. Больше о женитьбе не говорили. И какая-то стена сразу появилась между ними — может быть, прозрачная, тонкая, звукопроницаемая, но стена, стена, заглушавшая биение сердца и недавнюю теплоту души. Он себя уговаривал: «Да она действительно некрасивая. Угловатая. Даже неприятная иногда. И ребенка чужого носит. Для чего это мне теперь? Слава Богу, что сама за меня не пошла. Снова мучиться, снова разводиться? Нет уж, надоело. Всё, что ни случается, к лучшему. Будь мужчиной, не раскисай». И не раскисал, и храбрился.

     Наконец, врачи Гошу отпустили. Получив необходимые документы, ждал приезда Мазепы и, увы, не дождался. Позвонил ей по мобильному — трубку дома никто не брал. И пришлось ехать одному на такси.

     Проходя подъезд, вспомнил тот печальный вечер с Рябоконем и слегка поёжился. Дверь в квартиру открыл ключом. И Оксаны не обнаружил. Обошел кухню, комнаты, заглянул в туалет и ванную. Ни-ко-го! На клавиатуре компьютера обнаружил сложенный вдвое лист. Развернул и прочел:

     «Гоша, дорогой! Я уехала. Чувствую себя не в своей тарелке, стыдно, что ответила “нет” на твое предложение, но поверь: просто не могла по-другому, не решилась сказать неправду. Ты такой хороший, добрый, замечательный, у тебя такие классные песни, и с тобой должна быть не я, а другая, взрослая, надежная женщина; ты заслуживаешь лучшего. Потому прости и прощай. Время, проведенное у тебя, никогда не забуду. И спасибо тебе за всё! С самыми дружескими чувствами — О.»

     Отшвырнул записку, зло проговорил:

     — Ну и дура. Ну и наплевать. Ненавижу. Сявка!

     А потом неожиданно повалился в кресло, сморщился, зажмурился и заплакал. Напряжение этих дней, боль, страдания, разочарования — требовали разрядки. Он рыдал, как маленький. Потому что никто не видел. Вытирал глаза и жалел себя. Шевелил губами: «Ох, как тяжело… Тяжело, непереносимо… Как мне больно, Господи! Почему я такой несчастный?..»

     Но потом понемногу успокоился, сполоснул лицо, выпил кофе и решил, что прекрасное средство от всего, что случилось, окончательно привести себя в форму и лететь в Америку. Оторваться от этой чепухи.

     За неделю вставил новые зубы.

     Приобрел новые билеты на самолет.

     И поехал прощаться с сестрами-близняшками. Мама и тетя Зоя квохтали, как курицы, и давали ценные, с их точки зрения, советы, как себя вести в Новом Свете. Он спросил:

     — А Оксана где?

     Зоя Леопольдовна развела руками:

     — К сожалению, бросила и нас.

     — То есть, как? — удивился Игорь.

     — Отбыла к родителям в Смоленскую область. Наши уговоры на нее не подействовали. Говорит, рожать хочет рядом с мамой.

     Вера Леопольдовна уточнила:

     — Обещала потом вернуться, чтобы летом снова поступать в театральный. Но не знаю, не знаю, трудно угадать, что случится следующим летом.

     А сестра добавила:

     — Вот какая оказалась упрямая. Настоящие таланты — все упрямые. Я-то знаю, на своем веку повидала многих. А Мазепа — настоящий талант.

     — Вы вдвоем смотрелись неплохо, — сокрушенно вздохнула мама.

     — Думали, поженитесь в самом деле… Не случилось.

     Чумаков поднялся:

     — Я поеду к ней. Дайте адрес.

     — Что, в Смоленскую область?

     — Ну.

     — У тебя завтра самолет!

     — Я сегодня поеду. И оттуда — сразу в аэропорт.

     — Ты еще окреп недостаточно и не должен столько времени проводить за рулем. Было сотрясение мозга!

     — Пустяки. Я уже здоров. Дайте адрес!

     — Ну, пиши, пиши, ненормальный…

     До Сафонова по Смоленской дороге добирался три с половиной часа. Городок не пленял воображение ни особой архитектурой, ни особым уютом улиц, ни обилием зелени. Серенький, заштатный. Пыльный, забуревший. С множеством бутылок пива в киосках, блеском лампочек на вывеске «Игральные автоматы» и «Кафе», красными физиономиями подвыпивших мужиков и вопросом в глазах у местных прелестниц. Тявкали кудлатые моськи. Почерневшие деревянные мостки убегали к реке. На веревках болталось стираное белье.

     Домик, где жила бабушка Мазепы и куда Оксанины мама с папой возвратились из Ашхабада, походил на соседние: деревянный, с невысоким крылечком, в темно-синей выцветшей облупившейся краске. Занавесочки и цветочки в окнах. Деревянный заборчик. Несколько деревьев и грядки. На цепи — такая же моська, маленькая и злобная, лаяла отчаянно.

     Из-за домика вышла тощая седоватая женщина — видимо, та самая бабушка, в голубых рейтузах и оранжевых резиновых сапогах. Шикнула на пса и спросила:

     — Вы, мужчина, кого-то ищете?

     Он ответил:

     — Я ищу Оксану.

     — А вы кто?

     — Чумаков. Игорь Чумаков.

     Посмотрела искоса:

     — Что, тот самый?

     — Самый — это который?

     — Ну, из телевизора.

     — Да.

     Осуждающе покачала головой и, ни слова не говоря, скрылась в доме. Кабысдох не лаял, но ворчал недобро, то и дело выглядывая из будки.

     На крыльцо вышла Ксюша, кутаясь в халат. «Похудела, — мысленно отметил эстрадник. — Нет, не похудела, а просто осунулась. Подурнела. Нет, не подурнела, а просто беременна — так всегда бывает». И сказал:

     — Здравствуй. Я приехал.

     — Вижу. Здравствуй. В дом зайдешь?

     — Лучше бы в машине поговорить. А не то начнутся — угощения, наливания…

     — Да, ты прав. Только вот пойду надену чулки — зябко что-то.

     — Жду в авто.

     Возвратился в «Опель», сел и закурил. Но потом подумал, что для будущего ребенка вреден дым, загасил сигарету и открыл окно, проветривая салон.

     Вскоре из-за забора нарисовалась Мазепа — в синтетической куртке и чулках; на ногах — какие-то боты-мокроступы. «Странная мода у них в Сафонове», — сформулировал про себя певец.

     Оказалась рядом, дверцей хлопнула и проговорила, глядя в лобовое стекло:

     — Стало быть, приехал.

     — Да, выходит, пожаловал к тебе.

     — Для чего, если не секрет?

     — Ты не понимаешь?

     Дернула плечами:

     — Честно говоря, не совсем. Между нами полная была ясность, всё давно решено, и не стоит начинать сызнова.

     Удивился:

     — Ясность? Решено? А по-моему, никакой ясности и фигня собачья. Бросила, уехала, написала записку — побоялась встретиться, пообщаться очно.

     — Для чего? Портить нервы друг другу? Надо ли?

     — Ну, понятно: не портить. Молча взойти на эшафот.

     — Мой ребенок — не эшафот.

     — Я не про ребенка. Я про нашу с тобой любовь.

     Сморщилась, мотнула отрицательно головой:

     — Ой, пожалуйста! Этот пафос: «Любовь… кровь… морковь…» Может, обойдемся?

     Он ответил сухо:

     — Нет, не обойдемся. Потому что я знаю: ты меня любишь. Потому что ты знаешь: я тебя люблю.

     Беженка вздохнула:

     — Ничего я не знаю. И ни про кого. Полный ералаш в голове и на сердце. Нужно время, чтобы улеглось, устоялось…

     — Значит, не поедешь со мной в Москву?

     Посмотрела на него изумленно:

     — Ты надеялся, что поеду?

     — Чуточку надеялся.

     Усмехнулась:

     — Ты как маленький, прямо!

     Чумаков обиделся:

     — Тоже мне, большая нашлась!.. Я хотел как лучше.

     — Лучше для кого?

     — Для обоих. — Он помедлил. — Понимаешь, нить еще цела… Нить, которая между нами. Не оборвалась. Если ты вернешься… Я слетаю в Америку, возвращусь — ты меня дождешься. Мама с тетей Зоей помогут. Ты родишь… И тогда… Но теперь, если я уеду, а ты останешься, тут останешься, ничего не выйдет, нить порвем.

     Провела рукой по лицу, словно надевала какую-то маску. И произнесла:

     — Если нить крепка, не порвется.

     — Не крепка теперь — станет крепче позже. Всё от нас зависит. Не рубить, а сберечь, чтоб осталась целой.

     Помолчала, а потом заявила твердо:

     — Не готова, Гош. Потерпи немного. Прилетишь из Америки — может быть, тогда…

     Игорь пробубнил:

     — Как бы поздно не было. Я ведь не железный.

     — Если будет поздно — значит, не судьба.

     Он взорвался, шлепнул по коленям ладонями:

     — Господи, помилуй!.. Что ты из себя строишь? Анну Каренину? Столько баб сочли бы за честь… просто переспать… с автором «Некрасивой девочки»!.. Я ведь предложил тебе всё — и законный брак, и любовь, и деньги, положение в обществе, статус моей жены и так далее… Вдумайся, пойми!

     Та сказала тихо:

     — Именно поэтому. Не хочу никакого блата. Статуса особого. Выйти за тебя из-за денег, положения в обществе, славы и тщеславия. Только по любви. Только без обмана. Без всего фиктивного! Потому что ты — автор «Девочки». И с тобой нельзя, как с любым.

     Гоша взял ее за руку — хрупкую, холодную, — развернул к себе, заглянул в глаза:

     — Ты одна на свете такая. Тем и дорогá. Я вернусь из Америки и тебе позвоню. Что, согласна?

     Улыбнулась грустно:

     — Я согласна, но звонить-то некуда — телефона нет.

     — На, возьми сто баксов и купи мобильный.

     — Забери, не надо!

     — Прекрати стесняться!

     — Забери, пожалуйста. Если захочу, я сама тебе позвоню с переговорного пункта. Или от соседей, у которых есть телефон.

     — А захочешь ли?

     — Поживем — увидим.

     Он поцеловал ее в губы — мимолетно, легко, как когда-то на свадьбе. И сказал:

     — Ну, бывай, старуха.

     А она ответила:

     — Ну, бывай, старик. — Вылезая из «Опеля», вроде с облегчением, покивала: — И удачной тебе поездки в Америку.

     — Постараюсь, лапа.

     Дверь захлопнулась. Чумаков, не глядя в зеркало заднего обзора, чтоб не видеть больше фигуры Мазепы, крутанул ключ в системе зажигания и завел мотор. Надавил на газ. И стремительно покатил из города.

     Повторял вполголоса:

     — Ничего, ничего… Я смогу, я справлюсь… Не такое переживали… Видно, на роду мне написано: мучиться от баб!..

     Быстро сгущались сумерки. В полумраке мелькали подфарники проезжавших мимо автомобилей.

     Где-то через час сотовый пропел:

     — Среди других играющих детей
          Она напоминает лягушонка…

     Игорь вздрогнул, съехал на обочину, встал и, подумав: «Неужели?» — посмотрел на дисплей. Там горел номер Даньки. И действительно в трубке зазвучал голос сына:

     — Па, привет. Ты еще в Москве?

     — Здравствуй, дорогой. Не совсем, но и не в Америке точно. Завтра улетаю.

     — Привезешь мне новую модификацию «Виндоуса»? я читал, что «Майкрософт» разработал.

     — Привезу, конечно. И за мной — ноутбук, как и обещал.

     — Класс! Спасибо.

     — Как мамаша? Не переживает, что ее заявление не сработало?

     — Мы не говорили об этом. Типа я не в курсе. Нет, мамаша такая же — вечно недовольная всем.

     — Дай ей Бог здоровья.

     Вырулил на шоссе и опять помчался.

     Где-то через час аппарат заголосил снова:

     — Среди других играющих детей
          Она напоминает лягушонка…

     Композитор во второй раз съехал с дороги и, затормозив, взял мобилу в руки: номера, что горел на определителе, он не помнил.

     — Слушаю, алё?

     — Бонжур, папá!

     Он расплылся:

     — Жека, дорогая, бонжур!

     — Как твоя дела? — задала вопрос дочка.

     — Хорошо, спасибо. Завтра улетаю в Америку. Мы могли бы встретиться.

     — О, Мон Дьё! Встретиться, встретиться! Я хотела встретиться!

     — Да, я тоже мечтаю об этом. Как твое здоровье?

     — Я уже с коляска вставать. Трэ бьен! Мерси!

     — Поздравляю! Скоро навещу тебя обязательно. Как Николь?

     — О, Николь очень хорошо. Скоро выходить замуж за свой друг — Жан-Кристоф.

     — Дай им Бог всего наилучшего…

     Устремился к Москве с новой силой. Повторял умиротворенно:

     — Значит, не напрасно… Вот чем буду жив — Данькой, Жекой. Мамой, тетей Зоей. Будущим ребенком от Рябоконь… Нет, я не один! Мы еще поборемся. Голыми руками нас не возьмешь!

     И уже у Кубинки телефон в третий раз взорвался:

     — Среди других играющих детей
          Она напоминает лягушонка…

     Сердце у певца стало биться в горле. Вновь затормозил и сидел, не двигаясь.

     — Среди других играющих детей
          Она напоминает лягушонка…
— не сдавалась трубка.

     Гоша думал: «Вдруг опять не она? Мама или Танненбаум? Я не вынесу этого. Я люблю ее, блин, люблю, как дурак последний!»

     И не брал мобилу. И сидел, зажмурившись.


____________________
* Перевод Б. Пастернака.






Журнальный зал

мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   
© 2005-2011 «Всемирная Литафиша»       о проекте  реклама  сотрудничество


рейтинг лучших фильмов 2013 года в жанре комедий.