мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   

Новые публикации

26.10.12 | Андрей Коровин: "НАШ ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕК БУДЕТ БРОНЗОВЫМ"

Автор: Андрей Коровин

– Андрей Юрьевич, в Википедии написано, что вы – «один из немногих активных организаторов литературного процесса в Москве и других городах». Насколько это соответствует действительности?

– Википеди читать дальше...


29.09.2012 | Валерий Прокошин. «Ворованный воздух»

Автор: Елена Сафронова

Валерий Прокошин. «Ворованный воздух». — М., Арт Хаус медиа, Библиотека журнала «Современная поэзия», 2012

Три года назад, 17 февраля 2009 года, не стало Валерия Прокошина (1959-2009) — одного из с читать дальше...


Периодика

Малый Шелковый Путь, № 1, 1 мая 1999

возврат в оглавление номера

Себзар

, Санджар Янышев

. . .



Тарантелла под водой

Дням и тяготам несть числа…
Рябь воды – это дрожь весла?
Ты меня под водой нашла,
музыка штор.
Камень, дерево – все со мной.
Не летать же весь век одной.
Память – уголь, но нет иной;
звуки на что?!

Звук живет раньше слов – в стихе,
в каждой косточке, пустяке…
Звук плывет – отворяй трахей,
семечко вскрой.
Если штора впускает звук
вместо воздуха, вместо мух,
смерть, бессмертье – одно из двух
не за горой.

Скрипка – холод и белый свист.
В каждом вздохе сосны – альтист.
Руки женщины тянут вниз –
корни земли…
Общий голос от трех речей,
безымянный, живой – ничей:
скрипка, альт и виолончель.
Мыслимо ли?..

Что из звука был создан Бог
раньше света, но позже трех
голосов, чей переполох
мой водоем
пропустил, точно горсть песка,
через кроны и облака:
им любзна любая зга,
кратная трем!


* * *

Здесь и там - вот вопрос пилигрима.
Ежли террою клясться - так лучшею.
И на кляче - в Колхиду из Рима -
в сотый раз убедиться воушию,
что и веси, и ветры, и ритмы
там - едины, здесь - многократны,
что дорога от Крыма до Рима
в десять раз длинней, чем обратная.

Или, скажем, азийская Лета
ни гранитом, ни снегом не скована,
а земля, что сознанье поэта,
там - сыпучая, здесь - утрамбованная.
Я не знаю, какие такие
здесь арбузы, но сны - все надкусанные -
вдруг с гнильцой? - дабы в слове нагими -
транскрипцией ли, устно -
освежёванной желтизною
их прописывать как по Ожегову...
И листву: здесь сжигают весною,
там - по осени, как и положено. Вот.


Себзар

Набрызгом вспучен подоконник.
До утра жалюзи лупить -
не хватит лупи: на балконе
пыль времени и скорлупы

прибита крупным хризолитом
и медным Брукнером Восьмой...
И с понедельника налита
листва слюною и усьмой -

отравленной и не пригодной
ни для холста, ни для питья -
но предназначенной природой
для колокольного литья.

Чтоб выдохом зеленоречья
ресницам тяжести подлить -
медоточивой - и предплечья
дерев до выщерблин продлить

в полу, где дюже накопилось
хрустальных нот и шепотков;
чтоб нам безумие приснилось
фортепианных молотков...

Чтоб ветви ближние стреножить -
в хрусталь - до судороги скул, -
и вымести, и подытожить
в единый колокольный гул.
________________________
Себзар - "Долина яблок": район в Ташкенте
Усьма - Такое растение; его соком женщины брови густят


* * *

“О, тяжеленье нотного листа,
такого невесомого вначале!”
И он решил себе завесть кота,
чтоб не пугаться шорохов ночами.

Теперь вдвоем, всосав молочных яств,
стирали истонченные пожитки
и, обхватив коленями фаянс,
сливали накопившуюся жидкость.

И цитра для двоих из уст в уста
отцеживала музыку цитрали,
чтоб из волшебной палочки на стан
выдавливались червецы-спирали.

Чтоб до утра на краешке доски
бороться за тепло настольной лампы,
а после шерстью натирать виски,
грудную жабу прижимая лапой.
…………………………………..
Когда открыли инструментом дверь
при электрическом и денном свете,
в квартире был лишь отощавший зверь.
Его забрали, кажется, соседи.


* * *

О Ляо, ты оставь мне на запястье
следы, как дупла от гвоздей - в распятье...
Закатный полукруг зубовных вмятин -
что то-о-ненькая бровь; мне в твоей пасти
как в пропасти пропасть... Но сон невнятен

и я тебя исследую снаружи:
подпалины твоих тибетских пятен
и остренькие, как оружье, уши.
Когда исчезнешь, бязевое платье
с разрезом, где кончался позвоночник
и начинался копчик - для хвоста, -
останется в объятьях полуночных,
и твои формы примет пустота.
И тотчас платье сдуется, как будто
то был всего лишь надувной матрас
под спящим. И меня застанет утро
разутым и состарившимся враз.
И только хвойный запах твоей шёрстки,
застрявший в ткани, пропитавший бязь,
оближет нос... Так в небе пыль извёстки
линяет, осыпается для глаз,
подёрнутых горчично-мутной шторкой...
Я сделаюсь не по годам опрятен,
я сохраню твоё с разрезом платье.
Но выветрится хвойный запах шёрстки,
и выгладится бровь зубовных вмятин. Ляо!..


К Поэме
[Вербное]


От ныне до века присутствие пчёл
в моей почивальне, как в мёде, - при чём
(что может быть более кстати?):

из лопнувших банок варенье, рассол -
по стенам, и вечер - прозёванный сон,
забытый, как слон в зоосаде.

Другие жильцы остывающих книг -
гудят, что в итоге мне, кроме как в них,
и не во что будет вселиться...

Однажды увиденной в ртутном жару,
разъятой - но, после того, как умру, -
тобою припомнюсь, Мелисса.

И я прозреваю как Сретенье - век,
в котором на внутренней копоти век
мелком обозначится чёлка;

что ныне, в руках у детей и отцов
на вербных побегах головки птенцов
дрожат, словно белые пчёлы.

Из цикла
"Тени"


Все будет водой…
В те приснопамятные даты
Еще был жив мой богомол…

1
"Аглая"


Прими актинии растений
за осторожный путь к воде,
улитку раковины, тело
не пожелавшей вторить линий -
ушных, колодезных... Весь день
оно, как в ножнах закостелых -

но к вечеру...
В кастрюле тесто
Аби замешивала. Как
потом всю ночь в теплице кухни
под крышкой начиналось тесно!..
А волосинки на руках,
что сабли - вспыхивали, тухли.

Внизу всё призрачней, всё чётче,
копытом сотрясая дно,
она ступала - шаг за метром...
И дом - пятиэтажный счётчик
(я жил под крышей) - на одно
столетье становился мертвым.

Все взрослые тогда казались
красивыми, и колесо,
подняв на самый верх, ломалось...
В кастрюле набухала замесь,
что остроносое лицо
как форму сна перенимала.

Из тёмной кажити Аглая
лепила рост волос, ресниц.
А время пропускало воздух;
его материя гнилая
вытягивала воду с лиц
и снова обращалась в воду.


2
"Кодир"


у входа в рай лежал один
не потревоженный веками
обыкновенный серый камень
известный именем кодир

а под него текла луна
но гасла не достигнув черни
сосредоточенной у дна
в подземном нежилом теченье

сюда являлся на покой
тот кто увидел море в капле
но в ужасе тушил огонь
узнав черты в недвижном камне

потом до солнечной возни
по профильной оплывшей кроме
формировался сон глазниц
и фосфором горели брови

и я в сопровожденье двух
подруг здесь мяту с ежевикой
губами рвал и местный дух
на вкус напоминал аджику

а ночью всполохом золы
я будоражил сон кодира
и пара трещин до зари
себе лица не находила

он был казался невесом
что смутный воздух под подолом
бесполый и недвижный сон
к утру оказывался полым

проснувшись как из-под воды
я различал в изгибах тени
в буграх и впадинах следы
внутриутробного растенья

а через год пришёл другой
и обхватив его руками
качнул но отозвался камень
консервной жестяной трухой


Анабасис

Из всех щелей в армянских варварских землях
лезет - прёт! - наших лучших лучников, пращников
ослепившее напоследок хлопчато-белесое семя,
набившееся под сёдла, за ворот, за щеку...

И только я один, похоже, знаю наверное:
снег - это та же евксинская сцифомедуза,
испарённая солнцем аврелия обыкновенная...
Ни один ещё грека не убежал её заливного укуса;

ни один водевиль не ограничился водными упражнениями...
Значит, скоро - Талласса, корабли, итаки, иолки.
Восхождение к морю займёт по соседству с Плутархом не менее
девяноста локтей прошитой бумаги на чьей-нибудь полке,

обладатель которой отрастит себе длинные ногти,
будет грызть заусенцы, лысеть поминутно, пить только зелёный
чай, спиртовый настой на ежовнике, "Балтику-тройку"...
и ещё креплёный мускат; отречётся однажды от рифм,

а затем и вовсе обратится к свободно текущей прозе, иногда называя
её верлибром и растворяя в ней гранулы памяти; уедет по найму, разделит с чужим народом язык, следом и веру, но с годами начнёт прислушиваться по ночам к неторопливому течению, выстукивающему изнутри перстом, точно сельский табиб - в районе запястий и головных полюсов, - различать в этом потоке как бы тирольский глас муэдзина, шум высокородных ручьёв, запах прибитой из ведра пыли по вечерам над туземной частью родного города и ещё - аромат мускусной мечети, если дождь... И наконец, возвращаясь (ведь это теперь не кажется столь невозможным), преодолев бескрайнюю степь, будет плакать при виде арыков и солончаков, или этих трижды
три нами проклятых гор, но других, притворившихся облачной
нерастаявшей массой, обозримой отвсюду, особенно там, где
цветущий оазис
уже близок (вот-вот...), он сойдёт без вещей и отправится
(ишь ты!)
налегке - это будет не наш, это будет его, это будет его -
Анабасис
.

________________
Анабасис - Из Ксенофонта - должно было бы стоять в подзаголовке
Табиб - врач, целитель

Наводнение в июне


Город в пустыне

Я распознал тебя: однажды
торговым рядом
ты стрекотал, как язва, нажит,
как сум, припрятан
в невытрясаемых пожитках,
узлах и тарах
восточной женщины... Скажи-ка:
а ведь недаром
вагон бубнил мне, что подстрочник:
ночь, Кызылкумы... -
о том, как пучит позвоночник
пути твой кумыс.

Ты подстерег меня, чтоб, выйдя
со сна в твой облак,
я сверил, как степной Овидий,
с пустыней область
парноўго дня, земных потужий
конечный логос:
там, в вышних волостях, где лужи
берут в свой locus
гусиным смазанный, как пристань,
стручковый перец, -
уже ощипанный, расхристан
археоптерикс.


Природа

Всё, что жизнью трепещет, она
заключает в округлое тело -
от кошачьих речей до вина...
(И, покачиваясь, каравелла
нерушима плывёт в волнах.)

Её сны выше плоских крыш
шум ветвят - не повяжешь рук ей, -
как земные тянучки, - лишь
среди собственных тонут хоругвей
(в недрах луковки прячут - сны ж).

Так живот моей девочки - кругл
и податлив - прислонишь ухо:
вавилон молоточков, гул
наковален и стрёкот луга...

...Черепашьи шары несут
круглый свод и столетий пену.
Но в домах, где покой скребут
стрелки цифр - там углы и стены
отправляют свой вечный бунт.

Червь

Мы теряем волосы и ногти,
память кожи, зрение лица...
И душа, как высота от ноты,
отшелушивается.

Но, когда, беспамятны, откажут
и язык и разум, всё еще
остается ма-а-ахонький очажек,
с детства не остуженный ожог.

И летят на одеяло листья
свернутой, как молоко, воды -
там, где загорелое величье
обнажает глиняный тандыр

(чтоб, как он, старея - ближе, ближе
слышал колокольчики вещей);
там, где времени блатная жижа
залепляет жаберную щель, -

там, открыв земле ее трахеи,
голос тьмы вскопав, соленый чрев,
завершить земную одиссею
на асфальт выходит Червь.

И земля, впитавшая всю воду
всех морей и век, блаженно спит,
равнодушная - к нему ли, к ходу
времени, колес, копыт...

Он, на берег выброшенный сгусток,
радужка кита, явил собой
рудимент искусства для Искусства,
слова ради Слова, ради Бо...
. . . . . . . . . .





Журнальный зал

мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   
© 2005-2011 «Всемирная Литафиша»       о проекте  реклама  сотрудничество