мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   

Новые публикации

26.10.12 | Андрей Коровин: "НАШ ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕК БУДЕТ БРОНЗОВЫМ"

Автор: Андрей Коровин

– Андрей Юрьевич, в Википедии написано, что вы – «один из немногих активных организаторов литературного процесса в Москве и других городах». Насколько это соответствует действительности?

– Википеди читать дальше...


29.09.2012 | Валерий Прокошин. «Ворованный воздух»

Автор: Елена Сафронова

Валерий Прокошин. «Ворованный воздух». — М., Арт Хаус медиа, Библиотека журнала «Современная поэзия», 2012

Три года назад, 17 февраля 2009 года, не стало Валерия Прокошина (1959-2009) — одного из с читать дальше...


Периодика

Сетевая Поэзия, № 3(3), 1 октября 2003

возврат в оглавление номера

Стихи

Юрий Кублановский

. . .



Мастер и Маргарита. Триптих

          И смерть пришла: наступило за гробом свиданье…
          Но в мире новом друг друга они не узнали.

I

Два слабых снопика невидимого света.
Он — занят изучением предмета.
Она — на веки навела сурьму.
В запасе сахар, хлеб, подчас бутылка зелья.

Так жили эти дети подземелья,
совсем забыл — когда и почему.

II

Он возвратил значенье слову.
Ее душа легла в основу
вещей, классических теперь.

Ночного неба воздух сжатый.
Родной земли пустырь богатый…

И в мирной жизни — вкус потерь.

III

В ее зрачке сверкнула рысья риска,
и сердце билось слишком горячо.
Он над своим столом склонился низко,
свел пальцы в горсть, потом размял плечо.

И лишь когда окончилась работа,
когда совсем глаза закрылись те,
свои земные оборвав тенета,
они соединились для полета…

Так пустота летела в пустоте.
          1974


земное время

1

Всё вместе, всё рядом:
летучие пятна теней
и всплески под градом
жемчужно-зеленых ветвей.

Смолистые свечи,
сосновый розанчик сухой.
И поезд далече
дымит по мосту над Окой.

Пора в каталажку,
в калужском ржаветь тупике.
Ты ландыша плашку
сжимаешь в прозрачной руке.

Люблю твои слезы
за то — что они холодней
коры у березы,
когда мы одни перед ней.

Ветр приоткрывает
листвы голубиный испод.
И сердце не знает,
что время земное идет.

2

За тучами скрылось
жемчужное солнце — сожглось.
Лицо увлажнилось
от всплеска плакучих берез.

За зиму в кладовке
пропах маринадом листок.
Толстовцем в толстовке
в лесу задремал ветерок.

Счастливец сдувает
со стебля прозрачный пушок,
когда подбивает
себе в полусне сапожок.

Возлюбленной речи
волненье во всем естестве,
как синие свечи
сирени в глубокой листве.

Она замирает,
крыла расправляя, — в излет
зовет и не знает,
что время земное идет.
          1978


* * *

Месяц бледен и Врубель ревнив.
У маэстро повадки изгоя.
И пока его холст терпелив,
куст сирени не знает покоя.

Тишина. Лишь янтарный светляк
вылетает из-за поворота.
От росы укрываясь, пиджак
нахлобучил на голову кто-то.

И почуяв зазывный магнит
в утонувшем за тучей светиле,
вдруг сирень на ветру закипит,
что лазурь в декадентском горниле…

Подойди ко мне. Это весна.
Это тульского агнца закланье.
Это русского царства казна.
Наше сердце и наше желанье.
          1978


* * *

Пока беспокойный рассолец
в крови моей все голубей,
и я, как к полку доброволец,
приписан к словесности сей.

И морок мелодии, лада
— свободы моей зодиак.
Не надо, не надо, не надо
и думать, что это не так.

Искусство сродни любомудру,
который, сбежав с кутежа,
почил от простуды поутру,
с княгиней впотьмах ворожа.

Мечтатель в открытой манишке
к любимой бежал через двор
и вдруг — уподобился льдышке
и Музу не видит в упор.

Враз суетен и неотмирен
поэт, на недолгом веку
у замоскворецких просвирен
и галок учась языку.
          1978


* * *

          Нет для меня любви и смерти
          и встреч нежданных роковых.
                    Е.Ш.


I

Все так странно в том мире, где ты!
Как меж стенами в плесени узко.
Мал разбег у гранитного спуска
для твоей невесомой пяты…
Налетающий ветер винтом
выгибает непрочные спицы —
мы на палубе и под зонтом
проплываем палаццо Фелицы
и посольский салон Фикельмон;
тень хозяйки и ныне, быть может,
когтерукий курчавый грифон
сладострастною шуткой тревожит.

Тише… тише… я тоже влюблен.

Сколь причудливо смешан в тебе
пафос истинной народоволки
с декаденческой тягой к гульбе
и цыганским зрачком из-под челки!
…После ливня немного знобит.
Запах тленца подмешан к обеду.
А сидящий в углу фаворит
молчалив, словно только уеду,
как он прыгнет с своих облаков,
подмахнув проряженною гривой
прямо в твой паутинный альков
для преступной любви торопливой.

II

Тебе, чья стопа на земле невесома,
шершавую блузу носить
и крепкую корку латинского тома
золой сигаретной кропить.
А дом запустить наподобие хлева,
кибиткой на полупути.
Чего ж… так надежней… глотни для сугрева
да чашечкой кофе крути.

И раб, поспешающий с новым романсом,
и в трансе литейная голь,
чей ветхий манжет отдает декадансом
и в брючинах порхает моль,
— все знают, сколь властно на полном развале
ты царствуешь тут. И свеча
в твоем канделябре сравнима едва ли
не с блестким зверьком у плеча.
_____________
А где-то я — стриженный как уголовник,
платком замотаю ладонь
и брошу еще не отцветший шиповник
в меж скал разведенный огонь.
          1981


в апреле

Поднял крыло ли, плавник
ангел на парусе свода.
Крепок апрельский ледник
восьмидесятого года.

1

Этот довесок зимы:
снег в середине апреля,
призрак пятнистой тюрьмы
вместо стакана с похмелья
и черноклювый галдеж.

Ежишься и унимаешь
рук рябоватую дрожь,
— черт побери, понимаешь,
— ветхий крепя ремешок
тусклых часов на запястье
и залезая в мешок
демисезонного счастья.

Город багров от цитат.
Жалобны почки бульвара.
И подпирает Арбат
с тылу сивушная тара.

Жизнь мою, что впереди,
на перекрученной нити
с теплым крестом на груди,
хочется — нате, берите.

2

Ты — а чуть дальше — апрель,
больше на полюс похожий:
то заклубится метель,
то на ледок толстокожий
сядет до времени грач,
поторопившись маленько.
Даром, что я бородач,
а все равно холодненько.

Серые складки легки
американского платья.
Цепкую нежность руки
снова мечтал бы узнать я.

Но почему-то, мой друг,
за темнотой занавесок
все мне мерещится вдруг
аэродромный подлесок,
где у последней черты
прыгает боинг на кочках.
Скоро уедешь и ты
в сером, с сережками в мочках.

Жизнь мою, что впереди,
на перекрученной нити
с теплым крестом на груди,
хочется — нате, берите.
          1981


* * *

Где каштаны неохватны в струпьях,
век толки — а все не раздробишь
твой орешек в европейской ступе,
с козырьками красными Париж!

…Далеко за псковским буераком,
затяжной метели невпрогляд
я вдогонку, помнится, оплакал
каждый камень в кладке баррикад

и беспечный завтрак на лужайке;
но теперь по праву голытьбы
сам примкнул к неблаговидной стайке
отрешенных от твоей судьбы,

лишь чуток помешкав возле стойки,
как последний честный графоман,
порешивший с шапочной попойки
не вернуться, вывернув карман.
          1983


голубь

Когда в густолиственный паюсный мрак
пикирует голубь — его ли
запустит ли кто-нибудь понову в знак
подверстанной к сердцу неволи?

Всё ль белою ночью на рыбьем клею
— на вдруг зачадившие свечи
в зазывно открытую фортку твою,
как к Гойе, слетается нечисть,

которую ты отгоняешь локтем,
спасая строку-паутинку,
точильную искру с трамвайным путем
сводя — и с кровинкой кровинку?

Мы те же бумажные птицы, и нас
Господень проглаживал ноготь.
И нам хохолком доводилось подчас
предгрозие душное трогать.

Последний пропащий почтарь-голубок,
упавший в сирень перед домом,
как я — пересечь не сумевший порог,
усни, оглушаемый громом!
          1985


* * *

Каким Иоаннам, Биронам
и Стенькам поклонимся мы,
провидит, должно быть, ворона,
игуменья здешней зимы,
раз каркает властно над нами:
мол, дети, о чем разговор?
И красными сосны стволами
нас манят в кладбищенский бор…

Всевышний, прости наши долги.
Прощаем и мы должникам
— в верховьях отравленной Волги
клубящимся облакам.
Скудны по-евангельски брашна
и тленна скудельная нить.
Как стало таинственно, страшно
и, в общем, невесело жить.

Усопшие взяты измором,
кто водкой, кто общей бедой.
Хлам старых венков за забором,
пропитанный снежной водой:
воск роз, посеревший от ветра,
унылый слежавшийся сор
— как будто распахнуты недра
отечества всем на позор.
          1990


travesti

Актриса кажется подростком,
бежит по сцене вдаль и вдоль,
а ночью худо спит на жестком:
гостиница — ее юдоль.
Не скоро кончатся гастроли,
но, Боже мой, какая глушь,
как мало воздуха и воли,
и склонных к пониманью душ!
Никто ей здесь не знает цену.
В гримерной — сырость погребка.
Пытались долететь на сцену
два-три уклончивых хлопка…
(Но и потом, после работы,
плечистой приме не в пример,
закуришь — и не знаешь, кто ты:
нимфетка или пионер.)
Папье-маше, картонный ужин,
пустой сосуд из-под вина,
сундук брильянтов и жемчужин —
всё, всё дороже, чем она.
И впрямь, в подкрашенном известкой
ее лице — какая соль?
Какая сладость в бюсте плоском?
В головке, стриженной под ноль?
          1999


* * *

Я не схимник, спустившийся с гор
и вступивший в немой разговор
с непривыкшей к смирению речкой,
что о камни дробится в упор
и бахвалится царской уздечкой;

нет, под темные залежи туч
не спускался я засветло с круч,
не дремал на ржавеющем камне,
подставляя морщины под луч —
эта благость совсем не нужна мне!

Вижу, ты разглядела насквозь
достоверность рассказанной байки,
и боюсь, как застенчивый гость,
пятерню запускающий в гроздь,
надоесть терпеливой хозяйке.

Где пришелся один на двоих
огоньками усеянный вечер,
я лишь отзвук приказов твоих,
верный отблеск зрачков золотых
— и поэтому так переменчив.
          2000





Журнальный зал

мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   
© 2005-2011 «Всемирная Литафиша»       о проекте  реклама  сотрудничество