мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   

Новые публикации

26.10.12 | Андрей Коровин: "НАШ ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕК БУДЕТ БРОНЗОВЫМ"

Автор: Андрей Коровин

– Андрей Юрьевич, в Википедии написано, что вы – «один из немногих активных организаторов литературного процесса в Москве и других городах». Насколько это соответствует действительности?

– Википеди читать дальше...


29.09.2012 | Валерий Прокошин. «Ворованный воздух»

Автор: Елена Сафронова

Валерий Прокошин. «Ворованный воздух». — М., Арт Хаус медиа, Библиотека журнала «Современная поэзия», 2012

Три года назад, 17 февраля 2009 года, не стало Валерия Прокошина (1959-2009) — одного из с читать дальше...


Олег Белов.



ПРЕМИЯ "ЧИТАТЕЛЬ". ФИНАЛ

Ход премии и сочинения читателей — здесь: Премия "ЧИТАТЕЛЬ".


Как заметил Битов: «Пытаясь доказать, что что-то является чем-то, мы теряем это всецело». Первые трудности, с которыми столкнулось жюри: как оценивать в одном ряду профессионалов и непрофессионалов? То есть дипломированных филологов с многолетним опытом и тех, кто, будучи уже зрелым человеком, быть может, впервые в жизни взялся за перо с подобной целью, пиша, что называется, от живота?

Критерием оценки в Положении о премии мы назвали «живой личный опыт прочтения». Значит, совсем не рассматривать работы профессионалов? — о чем высказалась едва ли не половина членов жюри. Или рассматривать, но именно с точки зрения названного критерия? Как быть с вошедшей в длинный список интересной работой Льва Усыскина, например, или Никиты Янева? Скорее всего, они имели бы шанс попасть в финал… будь критерием оценки «достоинства литературоведческого исследования» или «своеобразный ракурс взгляда на литературу».

Вторая непредусмотренная проблема: что делать с работами детей — оценивать их по одной шкале со взрослыми? Или внести поправку в Положение, выделив детские работы в отдельную категорию?

В конце концов, путем переговоров между членами жюри, эти трудности были отчасти преодолены. И ровно с этого места открылось главное препятствие. Присланные списки семерых финалистов от каждого из членов жюри не только не оставляли надежд на какое-либо единодушие, но даже об относительных соответствиях говорить было трудно. Картина представляла собой двадцать колоколен на двадцати островах вне поля видимости друг друга. Если один из членов жюри ставил какую-либо работу на первое место, то у другого она была на последнем, а третьим — и вовсе не рассматривалась. Критерий оценки при этом бродил по водам меж островами, как привидение.

Илья Кутик, например, выделил одного автора с безусловным отрывом от прочих — Марата Шафиева: «Эссе Шафиева — просто замечательный, по элегантности исполнения, литературный текст: игровой, живой, не занудно-литературоведческий, а четкий и понятный. Шафиев понимает, что жанр эссе — это рисунок, поворот руки на ограниченном пространстве, т.е. жест и линия, и чем резче и увереннее эта линия, тем своеобразней…» А Дмитрий Кузьмин называет работу Шафиева «попыткой дилетанта изобразить из себя профессионала» и вовсе не включает ее в свой список — как попытку неинтересную. Дмитрий же Александрович Пригов отмечает эту работу последней в своем списке с такой формулировкой: «за смелость и абсурдность идеи; то есть того пути, на котором нередко улыбается немалая удача», а первым ставит Дурова — «за широту привлекаемого материала и вразумительную интерпретацию», которого, в свою очередь, вовсе не рассматривает треть состава жюри. Или вот — Николай Александров называет лучшим Данила Жуйкова, и голос этот остается единственным — так же, как и в случае с Зосей Кумпицкой — первой в списке Сергея Преображенского, — и больше ни у кого из членов жюри эти работы в числе лучших не называются.

Где же причина этого разброда? В работах? Или в подходах к ним членов жюри? Затевая премию, мы думали — вот терра инкогнита: читатель. Оказалось, на этом поле и писатель — терра инкогнита. И ни критериев нет, ни диалога, ни слышимости. Читатель пишет, не видя книги, писатель читает спиной к читателю.

Сравнивая эти разноголосые списки и пытаясь определить победителей, мы оказались перед выбором. Подходя статистически и посчитав баллы, победителями становились «золотые серединки», то есть те, кто чаще упоминался в середине списков, под номером 3, 4. Единственное исключение — работа десятилетней Марии Поляковой «Борхес. Книга вымышленных существ». Здесь жюри было почти единодушным, выделяя ее не только среди детских работ, но и в нескольких случаях — в ряду взрослых, с которыми положение было не столь очевидным.

Но прежде чем перейти к противоречивому итогу, сделаем несколько шагов назад.

Есть среди двадцати работ две, на которых нам бы хотелось чуть подольше задержать внимание. Не оттого, что они лучше других, а потому, что они, как нам кажется, указывают на еще одну важную проблему, с которой столкнулось жюри.

На далеком украинском хуторе живет женщина. Простая, с простоволосой, спутанной, местами слипшейся речью. Всю жизнь живет — в обнимку с Фомой Опискиным, с Достоевским, под Сумами, на хуторе Степанчиково. И не разжимает этих незримых объятий ни днем, ни ночью, и говорит с ним, и жалуется, и милуется, и смеется — так, что со стороны кажется — не в своем ли она уме? Она и сама — как ворох страниц, скомканных в виде тела, и глаза студеные, голубые под бумажной косынкой. И сын у нее, и муж, и дом, и земля родная… а ближе Фомы на всем белом свете нет никого. Сын — Фома, и муж — Фома, и дом — Фома, и Достоевский — земля родная, и ближе его — никого нет. Это и есть ее жизнь, отними — ничего не останется. Разве что — сын, муж, дом — так называемые, но это ведь не реальность, чужбина души, персонажи. А мир ее — весь — только и жив этим сердцем двухкамерным — с Достоевским, с Фомой. И пишет она на своем хуторе эту угловатую кардиограмму — всю в разрывах и швах, говорит с ними. Изо дня в день, год за годом…
И вот, казалось бы, «опыт живого личного прочтения», но почему-то большинство членов жюри отодвигает эту работу в дальний ряд. Да, читать это как-то неловко, неровно, неформат. Да еще и этот разящий пафос — про родину, про народ — под занавес. И работа отодвигается, взгляд переходит к близкому, узнаваемому, ожидаемому, безобидному, неживому. К тому, где хаос не ночевал, где дух не дышит.

И другая работа. Пишет ее господин К. Пишет в Замок. Пишет самым остро отточенным, самым твердым из инструментов — разумом. Пишет, прижавшись лбом к стеклу, вглядываясь до рези в этот Замок вдали, призрачный, в мороси, заволоченный небытием. И грифель от малейшего нажима ломается. А без нажима — не остается следа. И он снова затачивает, и снова пишет, меняя угол наклона, и чем больше усилий, тем дальше Замок, тем призрачней, тем безответней. Как же так — вот Кант в груди, вот звездное небо над, а разум обходит Замок за кругом круг и бьется головой о стены, которых нет, и не может войти.
Эта работа — одно из самых сильных поражений. Другие — благополучней, бережней, — что с них взять? Эта — отвернута от обратной связи — до крайнего аутизма, этот разум, стоящий у Стены Плача. Фолкнер оценивал удачу мерой провала меж замыслом и воплощеньем. Быть может, речь не об этом случае. Отчасти. Но и не от той части, которая вынесла эту работу большинством голосов на задворки списка.
Где или на каком уровне текстовой реальности, как спрашивал Подорога у Деррида, разыгрывается драма вашего чтения?

Все это — повод для размышлений, и больше — о нас, затеявших эту премию, чем о читателе.



Три лучшие работы, признанные большинством, так и не определились.
Из двадцати работ десять чаще других повторялись в списках жюри.
Одна из них — Маши Поляковой — с явным предпочтением среди детских.
И две работы — Власова и Логунцевой — по сумме баллов, из «золотой середины».
В этой парадоксальной ситуации неопределенности с тремя лидерами (и причина, как нам кажется, не только в работах, но и в проблеме критерия и творческой субъективности членов жюри) мы сочли справедливым оставить эту ситуацию открытой.

Разумеется, можно было бы путем искусственных компромиссов «дожать» ситуацию до выявления трех обещанных призовых мест (что нередко и происходит в проблемных случаях на финальных этапах различных премий — и в целях соблюдения мнимых правил публичного имиджа, и из-за опасения кривотолков по поводу нерастраченного призового фонда). В нашем решении мы опирались на верность реальному положению дел. Тем более что положение это, как мы видим, указывает на целый ряд интересных проблем, обращенных к раздумьям широкой творческой аудитории.

Вот десять финалистов — поле выбора и раздумий жюри:

Александр Власов
Анатолий Дуров
Данил Жуйков
Валерий Камаев
Константин Конкс
Александра Криницкая
Зося Кумпицкая
Анна Логунцева
Ирина Хомич
Марат Шафиев.


Они получают дипломы финалистов Международной премии «Читатель».

Две поощрительных премии (по 9 тысяч рублей) — «Признание жюри» — присуждаются Александру Власову и Анне Логунцевой.

Среди детей лауреатом становится Мария Полякова, награждаемая дипломом «За яркую индивидуальность и творческую перспективу» и денежной премией 12 тыс. рублей.

Отдельные поощрительные премии от учредителей конкурса присуждаются также Александре Криницкой«За жизнь с книгой» — 7 тыс. рублей, и библиотекарю г. Дудинки Л. Смирновой«За служение книге и содействие Читателю» — 5 тыс. рублей.

Награждение победителей состоится на Московской международной книжной ярмарке в сентябре 2007 года.
Там же состоится и презентация альманаха современной русской литературы "Фигуры речи", в котором опубликованы сочинения десяти финалистов и лауреата премии "Читатель".


Творческих сил и светлых событий всем, кто участвовал в этом конкурсе.


P.S. Идея этой премии, опередив государственную демагогию о годе чтения и русского языка, обрела свое материальное воплощение благодаря частной инициативе одного человека — Сергея Шумейкина. И не только в роли продюсера, но и человека, пытающегося конструктивно осмыслить проблемные этапы ее развития. После состоявшейся в марте пресс-конференции премии «Читатель» он принес многостраничную тетрадь полемичных наблюдений за ходом премии и раздумий о тех болевых точках, которые она затронула, — в культуре, обществе, в нем самом. О проблеме культурной трансляции, о форме разрыва между «строителями» культуры и ее «жителями», о медийных симуляциях диалога. Тогда же состоялся и достаточно острый разговор с ним о культурном произволе критериев оценки, называемом «вкус», и об ответственности за него. И о роли этики и эстетики в этой упряжи вкуса.

И, возвращаясь к первой проблеме, с которой столкнулось жюри: что в нашем случае мы оцениваем — текст? И да, и нет. Опыт чтения, то есть восприятия. Да, но записанный вербальным образом. Значит, все-таки текст. И по характеру своему скорее художественный. Стало быть, и критерий оценки его — соответственный. Да, но предмет нашего внимания — то, что мы хотим разглядеть в нем и оценить, в нашем случае, лежит как раз за текстом, за его формой выражения — как экзистенциальное событие, как «почва и судьба». И это «событие чтения» — не писатель: оно дышит, а не пишет. Но дело-то мы имеем с записью этого дыханья — в виде текста… Замкнутый круг. Что ж, это новый опыт — дать слово читателю, вступить в диалог с ним, вглядеться в его черты. И проблема критериев здесь далеко не самая важная. Было бы странно, если бы на этом пути не возникало вопросов. Странно другое: встреча с читателем — происходит.



мероприятия   площадки   фестивали и конкурсы   колонки   авторы   периодика   лирунет   фото   книги   
© 2005-2011 «Всемирная Литафиша»       о проекте  реклама  сотрудничество


Последние новости европейской Украины